— Что сказать вашей дочери?

— Скажите, что еще пару часов буду занят. Да, будьте любезны, попросите кого-нибудь принести ей обед.

Прежде чем покинуть доктора Блэка, доктор Джулия Рудин поудобнее уложила крошечную головку. Проворно, но осторожно. Как бы мимоходом.

Сзади на шейку младенцу она поставила красную метку в виде стрелки. Как и другому подкидышу. Когда это было? Год тому назад?

Когда доктор Блэк выходил из палаты, личико младенца казалось спокойным и умиротворенным.

Доктор Рудин прошла в небольшую приемную. Там сидела, уткнувшись в журнал, девочка лет двенадцати.

— Прости, Уитни, — проговорила молодая женщина-врач. — У меня плохие новости. Папа сказал, что…

Девочка отложила журнал и подняла глаза на женщину.

— Ева, — сказала она.

— Что?

— Малышку назвали Евой.

— А ты откуда знаешь?

Уитни улыбнулась и пожала плечами.

Девочка снова взяла в руки журнал, и доктор Рудин заметила что-то сзади на ее шее. Пятнышко. Красное. В форме стрелки.

— Ты не зайдешь в гостиную, дорогая? Ева перестала есть.

Она знала. Знала по маминому голосу. Ласковому и обеспокоенному.

Ласковый и обеспокоенный — не слишком хорошее сочетание.

Но почему? Почему им приспичило именно сейчас?

Потому что мне пора кое-что узнать, — подумала Ева.

Родители никогда не говорили ей правду про ее происхождение; они не хотели признать это, но Ева сама догадалась, да и как было не догадаться, когда она ни капельки не похожа на них — ни лицом, ни характером, ничем — это же очевидно. И то, что ей шесть лет, вовсе не означает, что она глупая.

— Ева, милая, ты меня слышишь? — снова окликнула ее мама.

Ева хотела ответить, но не могла выдавить из себя ни звука.

Не могу я идти туда.

Но ведь надо!

Кому-товедь надо. А то мама с ума сойдет.

Ева закрыла глаза. Заглянула в себя. Она должна быть кем-то еще.

Селестайн.

Да. Это я и есть.

Селестайн ничего не боится. У нее своя большая комната, и родители туда не входят. Она красивая, сильная, и ей все до лампочки.

Незачем идти туда. Вот разве что сама захочу…

Ева оторвалась от своей тарелки:

— Подожди, я доем.

Разве мама и папа когда-нибудь повышали голос? Это на кого? На Селестайн? Вы что, рехнулись? А вот на простушку Еву еще как.

К Селестайн попробуй подступись.

Ева доела. Вымыла тарелку.

Затем нехотя вошла в гостиную.

Мама сидела на диване, папа в кресле, но телевизор был выключен. Они ждали ее, улыбались, но как-то грустно:

— Садись, дочурка.

Думай. Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь.

Ева откинула волосы и села на диван.

— Милая… э… помнишь, учительница как-то просила всех принести свои совсем-совсем детские фотографии? — начала мама.

— А ты спросила, почему у нас нет твоих фотографий из роддома? — подключился папа.

Вот оно. Не хочу. Нееееет!..

— Мне кажется, ты и сама что-то такое предполагала… — продолжала мама.

— Подозревала, — уточнил папа.

— Верно. Дело в том, Ева, что… потому что… — Мама начала плакать.

Не могу слышать слово НЕ МОГУ…

А когда мама наконец сказала это, когда все вышло наружу, причем именно так, как и полагала Ева, Селестайн отступила. Она растаяла, оставив Еву одну. А Ева падала и падала в дыру, которой не было ни конца ни края.

— Мы понимаем, каково тебе, — сказал папа.

— Но мы тебя от этого любим не меньше, — добавила мама. — Это ничего не меняет.