— Я… не знаю даже, чем мы можем вам помочь, — заговорил Говард Фелтон. — Мы переделали лабораторию доктора Блэка в столовую, чем она, собственно, и была…

Налево. Деревянные панели.

Он повел их налево в комнату средних размеров. Стены были отделаны дубом.

— Я… я знаю это место, — пробормотала Ева. — Но… тут все было по-другому.

Стекло. Яркие лампы. Жидкости.

Очень яркий свет.

Очень холодно.

— Здесь было очень много лабораторного оборудования, когда мы первый раз приехали посмотреть дом, — рассказывала Фелиция Фелтон. — Пробирки, мензурки, змеевики, спектрометры, магнитный резонатор…

— А какие-нибудь записи от него остались? — спросила Мартина. — Вы что-нибудь сохранили?

— Нет. — Доктор Говард Фелтон покачал головой. — К нашему роду научной деятельности это не имело никакого отношения.

У Евы подгибались колени. Голова падала на грудь.

Мартина поддерживала ее под руку. Доктор Фелиция Фелтон подставила стул.

И кружится, и кружится, и кружится она…

— ЕВА! — донесся до нее крик Мартины.

Так вот как это — умирать. Просто проваливаться куда-то… Не так уж плохо, если на то пошло.

— Ева, Ева, соберись!

Соберись!

— Что тебе знакомо, Ева?

Мартина носилась по комнате. То попадая в поле зрения, то выскакивая из него. Она то поднимала ковры. То простукивала стены. Заглядывала за картины. Профессорская чета слабо протестовала, уверяя, что ремонт обошелся им в копеечку.

Дверь!

Она была слева от картины с гребной шлюпкой.

Латунная ручка и петли, утопленные в панели.

Говори!

— Что… там внутри? — еле произнесла Ева, кивая головой на дверь.

— Ничего, — ответила доктор Фелиция Фелтон. — Старый кухонный подъемник. На нем поднимали еду с кухни, которая раньше находилась в полуподвальном помещении. Когда мы переехали, он был сломан.

Доктор Говард Фелтон толкнул дверку.

Чернота. Две свободно свисающие веревки. Шахта лифта в миниатюре.

Мартина потянула за одну из веревок.

— Не тянется.

— Да им десятилетия не пользовались, — заметил доктор Говард Фелтон.

Кнопка.

Она нашлась за углом. Она была сделана под выключатель.

Ева показала на нее:

— Нажмите!

— Да она не работает… — возразила Фелиция Фелтон.

Но Мартина уже подскочила к ней. Нажала. Раз. Другой.

Ничего.

Веревки!

— Тяни, — приказала Ева.

Мартина снова потянула веревки.

Дзинь!

— Стекло! — воскликнула Мартина. — Там в подъемнике что-то есть.

Фелтоны подбежали и стали дружно помогать ей.

Раздался глухой звук трущейся о блок веревки.

— Осторожнее! — предупредила Фелиция Фелтон. — Не разбейте.

В открытом окошке шахты показалась небольшая платформа. Нечто вроде ящика. Мартина торопливо сунула туда руку и что-то вытащила.

Первое, что увидела Ева, были записные книжки.

Целая груда. Они были навалены повсюду.

А за ними — пробирки, флаконы, диаграммы, прикрепленные кнопками к задней стенке.

Фотографии.

Две. В рамочках.

Одна — девочки-подростка, которую Ева никогда не видела.

Вторая — Ева.

«Я считал, что для мужчины нет ничего страшнее смерти жены, — читала Мартина из пожелтевшей тетрадки, скрепленной спиралью. — Но вот умерла моя милая дочь Лаура, и во мне открылись бездны неведомой мне до того боли. У меня осталась одна Уитни, а сегодня я обнаружил, что и у нее есть этот ген! Что и она не доживет до своего восемнадцатилетия. Я думать об этом не могу. Но надо. Надо удвоить усилия по поиску исцеления. Я не сомневаюсь, что этот дефектный ген встречается и в других районах страны».