Шрифт:
– На-ле-во!.. Пря-ма-а!!!
Одеревеневшие ноги бьют в землю. Шеренги… шеренги… студеные лица…
– …подтянулись!.. Ногу… ногу взяли! Равнение направо!..
Огромными прыжками, непрестанно матерясь, догоняет остальных последняя шеренга… наше заднее лицо… Она не уронит…
Ой, мама!
Отрабатывалась торпедная стрельба. Подводный ракетно-ядерный крейсер метался в окружёнии сейнеров. Сейнеры были начеку: гигант мог и придавить; а когда гиганту пришла пора сделать залп, он его сделал, спутав сейнер с кораблями охранения.
Вдруг всем стало не до рыбы. Торпеды выбрали самый жирный сейнер и помчались за ним. Сейнер, задрав нос, удирал от них во все лопатки.
– Мама, мамочка, мама!!! – передавал радист вместо криков «SOS».
– Он что там, очумел, что ли? – интересовались в центре и упрямо вызывали сейнер на связь.
– Самый полный вперёд, сети долой!!! – кричал сразу осевшим голосом капитан. Его крик далеко разносился над морской гладью, и казалось, это кричит сам сейнер, удиравший грациозными прыжками газели Томпсона. За ним гнались две учебные торпеды, отмечавшие свой славный путь маленькими ракетками.
– Иду на «вы»! – означало это на торпедном языке. На мостике это понимали и так, а когда до винтов оставалось метра полтора, обитатели мостика, исключая капитана, вяло обмочились.
Капитан давно уже стоял, крепко упершись в палубу широко разбросанными ногами. Капитан ждал.
Только мотористы, скрытые в грохочущем чреве, были спокойны. Лошадям все равно, кто там сверху и как там сверху; и чего орать – добавить так добавить, был бы приказ, а там хоть все развались.
– А что потом? – вероятно, все же спросите вы.
– А ничего, – отвечаем вам, – сейнер убежал от торпед.
Собака Баскервилей
Перед отбоем мы с Серегой вышли подышать отрицательными ионами.
Боже! Какая чудная ночь! Воздух хрустальный; природа – как крылышки стрекозы: до того замерла, до того, зараза, хрупка и прозрачна. Чёрт побери! Так, чего доброго, и поэтом станешь!
– Серега, дыши!
– Я дышу.
Тральщики ошвартованы к стенке, можно сказать, задней своей частью. Это наше с Серегой место службы – тральщики бригады ОВРа.
ОВР – это охрана водного района. Как засунут в какой-нибудь «водный район», чтоб их, сука, всех из шкурки повытряхивало, – так месяцами берега не видим. Но теперь, слава Богу, мы у пирса. Теперь и залить в себя чего-нибудь не грех.
– Серега, дыши.
– Я дышу.
Кстати о бабочках: мы с Серегой пьем ещё очень умеренно. И после этого мы всегда следим за здоровьем. Мы вам не Малиновский, который однажды зимой так накушался, что всю ночь проспал в сугробе, а утром встал как ни в чем ни бывало – и на службу. И хоть бы что! Даже насморк не подхватил. О чем это говорит? О качестве сукна. Шинель у него из старого отцовского сукна. Лет десять носит. Малину теперь, наверное, в запас уволят. Ещё бы! Он же первого секретаря райкома в унитазе утопил: пришёл в доф пьяненький, а там возня с избирателями, – и захотел тут Малина. По дороге в гальюн встретил он какого-то мужика в гражданке – тот ему дверь загораживал. Взял Малина мужика за грудь одной рукой и молча окунул его в толчок. Оказался первый секретарь. Теперь уволят точно.
– Cерега, ты дышишь?
– Дышу.
Господи, какой воздух! Вот так бы и простоял всю жизнь. Если б вы знали, как хорошо дышится после боевого траления! Часов восемь походишь с тралом, и совсем по-другому жизнь кушается. Особенно если тралишь боевые мины: идешь и каждую секунду ждешь, что она под тобой рванет. Пальцы потом стакан не держат.
– Серега, мы себя как чувствуем?
– Отлично!..
– Ах, ночь, ночь…
– Ва-а-а!!!
Господи, что это?!
– Серега, что это?
– А чёрт его знает…
– Ва-а-а!!!
Крик. Потрясающий крик. И даже не крик, а вой какой-то!
Воют справа по борту. Это точно. Звук сначала печальный, грудной, но заканчивается он таким звериным ревом, что просто мороз по коже. Лично я протрезвел в момент. Серега тоже.
– Может это сирену включили где-нибудь? – спросил я у Сереги шепотом.
– Нет, – говорит мне Серега, и я чувствую, что дрожь его пробирает, – нет. Так воет только живое существо. Я знаю, кто это.
– Кто?..
– Так воет собака Баскервилей, когда идет по следу своей жертвы…
– Иди ты.
В ту ночь мы спали плохо. Вой повторялся ещё раз десять, и с каждым разом он становился все ужасней. Шел он от воды, пробирал до костей, и вахтенные в ту ночь теряли сознание.
Утром все выяснилось. Выл доктор у соседей. Он нажрался до чертиков, а потом высунулся в иллюминатор и завыл с тоски.
Личность в запасе