На обед давали ежики с рисом и с рисовым гарниром впридачу. Пошлое блюдо. Всю гастрономическую жизнь на «Эклиптике» можно было описать простой формулой. Ежики на обед – значит, макароны по-флотски на ужин. Ежики на ужин – значит, макароны по-флотски на обед. Кок Ваня Шутов, как человек, в свое время отчисленный из университета, не выносил формул и иногда норовил всучить ежики и на обед и на ужин.

Я сидел за столом вместе с матросами палубной команды.

Рафик Попян, маленький рыжий бородатый матрос, поставил перед собой тарелку, несколько раз повернул ее, потом отнял руки и любовно посмотрел на ежики. Я про себя называл Попяна Конопатчиком, читал, что у ганзейских моряков это было что-то вроде корабельного домового. Попян-Конопатчик взял в руки кусок хлеба, медленно размял его пальцами, как разминают сигарету, посыпал солью и внимательно осмотрел. «Пищу надо кушать сперва глазами, – говорил он. – Чтобы желудок хорошенько приготовился».

– Слушай, Рафик, – сказал матрос Василенко, который за это время уже успел съесть свою порцию. – А почему летучие голландцы бывают, а летучих армян нету?

– А я кто? – быстро ответил Попян. – Сначала подумай, потом спрашивай.

– Так ты, значит, нечистая сила?

– Зачем нечистая? – сказал Попян, отделив вилкой маленький кусок ежика и отправив его в рот. – Так, кое-что умею. Хочешь, фокус покажу?

Попян посмотрел на часы.

– Я сейчас скажу «раз, два, три», и в столовую войдет старший помощник. Подойдет к раздаче и скажет: «Шутов, а Шутов, почему опять ежики?», а Шутов ему скажет: «Потому что, ара, у меня на складе только мясо, рис и макароны остались». А старпом ему скажет: «Почему рыбу не готовишь, слушай? У нас в прилове каждый день что-то есть, окунь-мокунь, крабы-мабы.» А Шутов ему ответит: «Какой окунь-мокунь, ара? Что в накладных есть, то и готовлю.» Не веришь? Смотри.

Попян снова посмотрел на часы, съел еще кусок ежика и медленно отсчитал.

– Раз, два, три!В столовую вошел старший помощник капитана Кислин, полный белокожий человек в очках. Близоруко щурясь, Кислин осмотрел обедающих, пожелал всем приятного аппетита и подошел к раздаче.

– Шутов! – сказал он, беря тарелку. – Почему опять ежики?

– А вы что хотели, бланманже? – огрызнулся кок из глубины камбуза. – У меня на складе только мясо, рис и макароны.

– У нас в прилове рыба попадается. Морской окунь – отличный питательный продукт. Можно пожарить, можно запечь.

– Я обязан готовить только то, что есть в накладных, – отпарировал кок.

– Грамотные все, – раздраженно буркнул Кислин. – А почему у вас колпак несвежий? Стирать надо спецодежду, Шутов.

– Я стираю. В морской воде не отстирывается, пресной вы не даете.

– Черт-те что! – старпом брезгливо взглянул на свою тарелку. – Положи-ка еще парочку, что ли.

2

Волны прибоя зарождались у самого горизонта. Они катились медленно, ровными белыми рядами, набирая силу, будто задумали перемахнуть приближающийся берег и катиться так дальше, еще тысячу миль. В кипучей схватке с прибрежными камнями волны теряли всю свою мощь, становились маленькими, ручными, как щенки; лизнув пенным языком песок Пляжа, они игриво отбегали назад.

Пляжем мы называли каменистую косу с островками серого песка, которая протянулась вдоль берега на два километра. Во время прилива коса становилась совсем узкой, не больше полутора сотен метров, и тогда на Пляже, зажатом между кромкой прибоя и заросшим кустарником обрывом, становилось тревожно и неуютно, особенно в ветреную погоду. В отлив океан отступал, оставляя влажные россыпи камней, похожих на разрушенные города.

Наверху к обрыву почти вплотную подступал лес, а дальше были горы. Кордильеры. Мы видели только их вершины, почти всегда скрытые облаками. С севера и с юга коса упиралась в две высокие скалы, которые мы прозвали Колокольнями. На севере – Большая Колокольня, на юге – Малая. Под Большой Колокольней рыбаки из Деревни хранили свои лодки. Рыбаки уходили в море затемно и возвращались с уловом часов в восемь утра. Наши соседи по Пляжу, чайки, в это время поднимали суетливый гвалт, так что мы просыпались без всяких будильников. Рыбаки разгружали корзины с рыбой, вытаскивали лодки на берег и уходили в Деревню. После этого Пляж весь день оставался безлюдным. Если, конечно, не считать нас – старшего механика Драпеко, которого мы звали Дедом, Ваню Шутова и меня, аварийную команду «Эклиптики». Сама «Эклиптика» громоздилась тут же, на мелководье, неловко завалившись на бок и обнажив свое истерзанное брюхо.

В море, сидя в своей тесной каюте, я привык думать о нашем траулере как о жалкой скорлупке, болтающейся по волнам. Теперь эта «скорлупка» занимала собой почти всю южную оконечность Пляжа. Сломанная мачта упиралась в Малую Колокольню, напоминая, как нам всем повезло. Если бы траулер выбросило на десяток метров правее, на скалу, караулить было бы нечего. И некому.

Полицейский чиновник, сеньор Камачо, который прибыл на катере наутро после крушения, сказал, что такого ему видеть еще не приходилось. На этом берегу кораблекрушения не редкость, раз в два-три года на прибрежных камнях оказывается какое-нибудь несчастное судно, но так, чтобы океан, словно на руках, бережно перенес траулер через груды камней и уложил под скалой на песочке – такого никогда не бывало. «Повезло вам, сеньоры», – без конца повторял чиновник. – «Благодарите Господа, что был прилив». Конечно, повезло. Хотя удар был не таким уж и мягким. В экипаже перекалечило много народу. Трояк сломал ногу, старпом руку и несколько ребер, второй помощник повредил спину. Механики Олег Титов и Костя, мой тезка, обожглись паром. Но в целом ничего особенно серьезного, могло быть гораздо хуже.

Я в момент удара находился в машинном отделении, рядом с Дедом. Вручную, по очереди орудуя вымбовками, нам удалось раскрутить заклинивший гребной вал. Винты заработали, но было уже поздно. Помню, как сверху по трапу скатился Дракон, совершенно ополоумевший, с вытаращенными глазами, он схватил Титова за грудки, начал трясти и орать: «Наверх! Наверх!». Титов принялся его успокаивать, мол, не волнуйся, машина заработала. И тут удар, оглушительный скрежет. Дед обхватил меня за плечи, и мы вместе повалились на мягкий ворох теплоизоляции. Сразу же вырубилось электричество, наступила кромешная темень, я даже подумал, что ослеп, или даже умер. Как с того света услышал голос Деда: «Жив?». Ответил: «Вроде да». Он сказал: «Лежи, не рыпайся», а сам пополз вытаскивать Титова и Костю. Они оказались под лопнувшей паромагистралью, и обоих серьезно ошпарило. Титов держался, а Костя сильно кричал. В дальнем конце отделения что-то с треском загорелось. Всполохи огня, отраженные от воды на полу, заиграли по стенам и сплетеньям труб, разгоняя темноту. Неровный свет пожара помог нам быстро разыскать Дракона. И очень вовремя. Он с пробитой головой, без сознания лежал лицом вниз в луже солярки и крови. Его перевернули, Дед с силой несколько раз надавил ему на грудь, изо рта боцмана хлынул фонтан черной маслянистой жидкости. Он начал хрипеть и кашлять.

– Хватай его! Наверх! – скомандовал Дед.

Трап, который вел наверх на палубу, оказался в горизонтальном положении. «Эклиптика» лежала на боку, на твердой земле, качка прекратилась, но судно с глухим утробным скрежетом продолжало смещаться при каждом ударе волны.

– Быстро, быстро! – поторапливал Дед.

Мы вытащили сначала Дракона, потом Костю, Олег Титов пришел в себя и выбрался сам. На палубе было темнее, чем в машинном отделении. Выл ветер, вокруг кипели волны, носилась ошметками морская пена, справа совсем близко зловеще чернела скала, казавшаяся огромной, в полнеба. Матрос Пахуля и тралмастер налаживали шторм-трап.