И я увел ее с танцев в общем направлении, где, я был уверен, нас ждет спальня. Альберт с доброй прощальной улыбкой посмотрел нам вслед. Они с генералом Кассатой болтали у очага, и я слышал, как Альберт сказал:

— Это просто мое небольшое импровизированное музыкальное шоу, генерал. Понимаете, я всего лишь старался приободрить Робина. Надеюсь, я вас не обидел.

Генерал Кассата удивленно посмотрел на него. Он почесал шоколадного цвета щеку, рядом с коротко подстриженными пушистыми бакенбардами, и ответил:

— Не понимаю, о чем вы говорите, Альберт. Почему я должен обидеться?

У меня нет реального тела, мне не нужно есть реальную пищу и не нужен реальный стул, чтобы сесть. У меня нет и тех приспособлений, которые обычно нужны, чтобы заниматься любовью, и тем не менее мы делали то, что делали, со страстью и удовольствием. Имитация? Конечно. Но чувствовал я себя хорошо, как никогда, и когда все кончилось, мое сымитированное сердце билось чуть быстрее обычного, а мое дыхание выходило имитированными рывками, и я обнимал свою любовь и прижимал ее к себе, чтобы впитать имитированный запах, и ощущение, и тепло.

— Я так рада, — сказала сонно моя дорогая, — что сделала наши программы взаимодействующими.

Она пощекотала мне ухо своим дыханием. Я повернул голову, чтобы пощекотать ее.

— Моя дорогая Эсси, — сказал я, — одна из твоих программ чертовски хороша.

— Я бы не могла этого сделать без тебя, — ответила она и сонно зевнула в сатиновую подушку. (Знаете, мы иногда спим. Нам это не нужно. Нам не нужно также есть или заниматься любовью, но это доставляет столько удовольствия, что мы это делаем, а я больше всего, всегда ценил последние минуты, когда голова ваша на подушке и вы вот-вот уплывете в теплый безопасный сон, где ничто во вселенной вас не тревожит).

Мне хотелось спать, потому что это часть подпрограммы. Но я знал, что, если нужно, я могу стряхнуть сонливость, потому что это тоже часть подпрограммы.

Я так и сделал. На время. Я подумал, что все-таки кое-что еще осталось у меня на уме.

— Я узнаю кровать, милая.

Она хихикнула.

— Хорошая кровать, — прокомментировала она. Она не стала отрицать, что это точная, а может, даже усовершенствованная копия анизокинетической кровати, которая годы и годы назад была у нас в Роттердаме.

Но я хотел поговорить не об этом и потому начал снова.

— Милая? Как ты думаешь, там было только двое Врагов со мной? Я имею в виду — на Таити?

Эсси какое-то время лежала молча. Потом осторожно высвободилась из моих объятий, приподнялась на локте и посмотрела на меня.

Молча какое-то время разглядывала меня, потом сказала:

— Мы ведь не можем этого сказать. Альберт говорит, что, может быть, это коллективный разум; так что на Таити, возможно, был лишь небольшой кусочек вещества Врага и число в таком случае бессмысленно.

— У-гум.

Эсси вздохнула и повернулась. Сквозь закрытую дверь я слышал музыку в соседнем помещении. Теперь там играли старомодный рок, вероятно, ради генерала Кассаты. Эсси села, обнаженная, как в первый день, когда мы занимались любовью, и щелкнула пальцами. Загорелся неяркий янтарный свет, он исходил из скрытой в потолке арматуры. Эсси ничего не оставляет без внимания в оснащении нашего маленького убежища.

— Ты по-прежнему встревожен, дорогой Робин, — нейтральным тоном сказала она.

Я обдумал ее слова.

— Наверно, — сказал я в качестве первого приближения к тому, что было бы гораздо более энергичным выражением, если бы я захотел.

— Хочешь поговорить?

— Хочу, — ответил я. Неожиданно вся моя сонливость пропала. — Я хочу быть счастлив. Почему это так трудно?

Эсси наклонилась и коснулась моего лба губами.

— Понятно, — сказала она. И замолчала.

— Ну, я хотел сказать, — продолжал я спустя несколько мгновений, — что не знаю, что нас ожидает.

— Но мы ведь никогда этого не знали, верно?

— Может, именно поэтому, — продолжал я гораздо громче, чем собирался, — я никогда не бываю счастлив.

В ответ я получил молчание. Когда говоришь в мегабитном режиме, даже двадцатая доля миллисекунды — значительная пауза, а эта была значительно дольше. Потом Эсси встала, подобрала с пола у кровати платье и оделась.

— Дорогой Робин, — сказала она, садясь на кровать и глядя на меня. — Я думаю, долгий полет плохо на тебе отразился. У тебя слишком много времени быть глупым.