Шрифт:
Французы снова пели ту же песню.
— И что они веселятся? — хмуро удивлялся Иван.
— Они всегда веселятся, — хмыкнул Володя, довольный своей эрудицией. — Французы.
Это слово, по-видимому, объясняло все, так что Иван не задавал больше вопросов.
Нина с радостным предвкушением ждала каждое утро, когда за деревьями появится солнечный, как поляна в шляпках одуванчиков, строй.
Теперь каждый день для неё начинался с доброго: «Ниня, не плачь. Скоро наши придут». Нина верила французу с отцовскими глазами и ждала, предвкушала, скорее бы уже настало это «скоро». Просветлел и Володя и даже иногда, забываясь под строгим взглядом Пауля, насвистывал знакомую со школы мелодию.
Ремонт дороги пленные закончили в конце августа. Без их всегда веселых голосов терпкая грусть снова расползлась по полю и по лесу.
А вскоре в воздухе запахло сырыми опавшими листьями…
Глава 41
Вошь
Лето отцветало. В запахе цветов и трав сквозила теперь усталость, которой неизбежно полны последние августовские дни.
На Смоленщине они и холодней, и строже, а здесь, в Германии, ещеёдостаточно беспечны, как зрелая, но моложавая и легкомысленная дама.
Шрайбер, как обычно, подкрался из-за деревьев незаметно, хотя в этом не было надобности.
Два немецких мотоцикла, увозивших к немецкой фабрике смерти Фёдора и Марусю, раз и навсегда отпечатались в сознании узников.
Поговаривали, что крематории похожи на ад и, может быть, даже страшней.
Назад из преисподней дороги не было, поэтому никто точно не знал, что там, в аду. Кроме тех, кто разжег это адское пламя. Кроме тех, кто поддерживал его.
О крематориях говорили вполголоса, словно боялись навлечь на себя беду.
Туда мог угодить всякий. Нарочно. Случайно.
Нарочно шел в огонь тот, кому нечего было терять, кого сжигало изнутри пламя ненависти к фашизму. В крематорий отправляли и узниц, забеременевших от немцев. Несколько дней назад Нина слышала, как пани Маришю и паненка Ганнурата испуганным полушёпотом обсуждали один из таких случаев, произошедших где-то в соседнем посёлке. Несколько раз девушки повторяли «ruska». Нина невольно прислушалась и уловила слова «niemiec», «zaszla w ciaze» и «krematorium».
В огонь попадали слишком слабые, слишком старые, слишком юные. Всех тех, кто не хотел или не мог работать на фюрера, ждал огонь.
Его языки, как щупальца гигантского спрута, проникали в подсознание каждого.
Об огне помнили во сне. Помнили за работой. Помнили воскресными вечерами.
Нина часто вспоминала дядю Федора и тетю Марусю.
Сейчас, когда и в сердце, и вокруг воцарилась предосенняя тишина, в которой вот-вот вспыхнет другой огонь, девочка все чаще думала об этих двоих людях. Война сблизила с ними, война и разлучила.
Из девятерых узников уцелело только шестеро…
Нина сосредоточенно очищала кору с дерева и так погрузилась за монотонной работой в грустные мысли, что не заметила, как к ней подошел Шрайбер.
Лесник стоял и смотрел на согнувшуюся над стволом фигурку девушки.
Волосы Нины густые и атласно-черные неукротимым водопадом струились на поясницу, а отдельные непослушные пряди так и норовили упасть на глаза. Девушке приходилось то и дело встряхивать головой, чтобы убрать их со лба. Но это помогало не надолго.
Уже в который раз Нина снова откинула волосы назад, подняла лицо и увидела Шрайбера.
Лесник смотрел на нее и улыбался. По-видимому, он стоял здесь уже давно.
Улыбка его была не веселой и не грустной. Скорее, неопределенной и странной.
Девушка на секунду остановила на хозяине удивленный взгляд, но в улыбке Шрайбера было что-то такое, что заставило ее тут же опустить глаза.
Ствол, над которым она трудилась, был уже почти чистым. Девушка быстро сняла с него остатки коры. Выпрямилась. Стряхнула с платья древесную труху.
Лесник стоял на том же месте и так же смотрел на нее.
— Nina, — плавно и быстро, как лесной хищник семейства кошачьих, подошел он совсем близко к девушке. — Als du nach Deutschland gekommen warst, warst du klein. (Нина, ты когда приехала в Германию, была маленькая).
Шрайбер показал рукой, какого роста была Нина, чтобы она лучше поняла смысл сказанного.
— Und jetzt… O…. А теперь… у-у-у, — лесник одобрительно наклонил голову, а в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на восхищение. Но девочка почему-то вдруг ощутила прилив беспокойства и стыд за свою некстати расцветшую, как цветок среди развалин, красоту.