Шрифт:
К запаху земли и сырых овощей теперь примешивался запах дыма.
— Тише! — приказал кто-то.
В наступившем молчании стало слышно, как потрескивает навес над овощехранилищем — солома вперемешку с землей.
— Горим, братцы! — чей-то крик послужил сигналом.
Напирая друг на друга, люди двинулись к выходу.
— Осторожно, не раздавите детей! — пытался образумить толпу женский голос, но его тут же заглушили визг, крики и плач.
— Выходите по одному! — услышала Нина надо всей этой суматохой неожиданно отчетливый и твердый голос брата. — Вы же передавите друг друга.
Неожиданно голос подростка заставил образумиться и взрослых.
Продвигаясь ближе к выходу, Нина увидела, как Толик и Грушин Ваня выдергивают на улицу, как редьку, задыхающихся в дыму людей.
Почувствовала, как едкое, противное проникает в лёгкие.
Нина закашлялась, протянула вперед обе руки и тут же оказалась лежащей на снегу.
Крыша полыхала над овощехранилищем зловещей короной.
На краю оврага рушился в огне дом учительницы. Кровавое солнце войны медленно вставало над деревней, ярко освещённой пожарами.
Пули, снаряды свистели вокруг. Выла вьюга.
Кубарем люди скатывались по снегу под гору.
— Бежим, Нина! — услышала девочка за спиной голос соседки Татьяны и почувствовала, как скользит вниз вместе со всеми.
Коленька уже не плакал на руках у матери. Только смотрел на происходящее большими испуганными глазами.
— Скорее в погреб!
Бомбежкой разнесло и дом Татьяны.
Женщина побежала к родным развалинам и юркнула в отверстие среди обломков.
Нина последовала за ней. Помогла спустить вниз Коленьку.
В погребе уже жался к стене Захар.
— Люди в черном уйдут, уйдут, — повторял он снова и снова.
— Уйдут, — всхлипнула Нина, обняла Захара.
— Ты только плыви, только не бойся. Огонь сильнее ночи. Я приду за тобой и поймаю их в мышеловки…
Нина уснула под шепот Захара, а когда открыла глаза, в погреб робко заглядывало зимнее солнце.
Татьяна испуганно смотрела на Нину. Коленька посапывал во сне на руках матери.
По измученному виду Татьяны, Нина поняла, что женщина не сомкнула глаз всю ночь.
— Пошли! — тихо прошептала она и толкнула в бок Захара.
— Я не пойду наверх! Там люди в черном! — испугался он, поняв, что сестра хочет заставить его выбраться из погреба.
— Хорошо, побудь пока здесь! — согласилась она. — Мы посмотрим, что там наверху, и потом придем за тобой.
— Нет! — ухватил ее за край одежды Захар.
Татьяна оттолкнула брата и полезла вслед за Ниной вверх по деревянной лестнице.
Снежинки поблескивали в лучах утреннего солнца и мягко опускались на черный снежный пласт, белели, как вызов…
В воздухе пахло гарью, где-то вдали морозный воздух пронзали выстрелы.
Совсем рядом послышалась немецкая речь.
Нина обернулась.
Сзади стоял немец с автоматом, направленным дулом на нее.
— Geht, geht, — приказал он идти за собой.
Глава 23
Schneller!
Возле школы собралась почти вся деревня, гудела потревоженным ульем. Люди выбирались из полуразрушенных домов, из ям и тут же оказывались под прицелом. Нина искала взглядом брата. Не находила.
На руках у матерей плакали дети. Тихо причитали женщины. Немецкие автоматы рядом, наготове.
Один голос всё-таки выбился из общего сдавленного монотонного гула.
— Как же так, Гришенька… как же так… — взвился обезумевшей ракетой и разорвался отчаянием голос Груши. — Это же твой сын, Гришенька. Ванечка! Твой сын, сукин ты сын! Где мой сын? Куда вы дели моего сына?
Григорий Седой стоял посередине толпы с какими-то списками в руках.
Рядом щупали беглыми взглядами согнанных к школе немецкие солдаты.
— У Груши Ванечка пропал, — забыв о собственных бедах, сочувствовали матери соседки.
На Грушу смотреть не решались и самые любопытные — столько пугающей боли дрожало в её голосе.
Опустив глаза, стоял Григорий.
— В лесу партизанит небось, — буркнул под нос.
Груша не слышала.
— Верни мне сына, сволочь. Верни, слышишь! Это ведь твой сын, слышишь? ТВОЙ СЫН.
В другое время фраза бы повисла затейливой приманкой для любопытного слуха, но сейчас проскользнула мимо и самых жадных до сплетен ушей.