Впрочем, за «двойки» Ефросинья подчерицу не ругала. К тому же, у Нины и Мани, наконец, нашлись общие темы для разговора. Рыжая, по мнению обеих девочек, слишком строгая учительница, хорошие и не очень одноклассники, а главное — белоголовый, голубоглазый пионервожатый Серёжа, сын кулака Тихона, которому нет никакого дела до вздохов сопливых первоклассниц… Ему-то пятнадцать уже. А старшеклассницы вон какие красивые, с толстыми косами до пояса, в нарядных платьях с белоснежными воротничками.

На большой перемене Маня и Федя доставали из холщовых сумок по большому красному яблоку и воздушной лепёшке. Разворачивали завтраки и другие ребята.

«А ты что не ешь?» — спросит кто-нибудь время от времени то Нину, то Толика.

Сколько раз Нине хотелось выкрикнуть в ответ: «Потому что у тебя мама, а у нас Фроська!». Но каждый раз вспоминались глаза и голос отца. «Не обижает вас тетя Фрося?» Не раз ведь спрашивал уже об этом, будто чувствовал. И ведь достаточно признаться: «Обижает!», и не будет больше в их жизни ни противной Фроськи, ни ее Федьки и Маньки. Но Нина молчала. И Толик молчал. «Не обижает», — вот и весь ответ. Зачем беспокоить отца без нужды?

Что за беда — не угостила яблоком. Своим бережет. Но и без яблок прожить можно. И без лепёшки на большой переменке.

Груша ходила по деревне скромно, не поднимая глаз. Уж двенадцать лет минуло, а судачили все бабы. Все судили да рядили, кто отец Ванечки ее ненаглядного. Да и что тут гадать-то, если он как две капли воды похож на Гришку Седого. Такой же веснушчатый, русоволосый. И те же ямочки на щечках. Только Ванечка, как Гришка, не предаст. Не уйдет к другой. Потому как мать только одна дается человеку.

У Григория теперь трое сыновей. Жена хоть не красавица, но миловидна и грудаста.

Невысокая и худенькая, Груша заметно хромала на одну ногу. Ее моложавое лицо можно было бы назвать приятным, если бы его не искажало несчастное, затравленное выражение.

Но тогда, когда в деревню их приехал молодой гармонист, совсем по- другому, открыто и с надеждой, смотрели на мир глаза Аграфены.

«Ничего, может, и тебе повезет, — утешали ее подружки. — Может, и найдется человек хороший».

Груша грустно улыбалась: «И одни люди живут».

Где она встретит хорошего человека, если она и на посиделки не ходит? А на танцы как пойдешь, если одна нога отроду короче другой?

И все-таки уговорила как-то соседка и дальняя родственница Дуняша Аксенова:

— Ой, Груш! Там такой гармонист к нам в деревню приехал!

Груша издали видела уже молодого приезжего парня и слышала, что зовут его Григорий.

— Ну и что, что приехал, — пожала Груша плечами. — Мне-то что?

— Тебе-то, может, и ничего, — хмурила подружка черные брови. — А я замуж хочу.

— Ты, Дуня, у нас девка видная, статная, веселая. А мне, что, скажи, делать на танцах?

— Пойдем, хоть просто постоишь. Там знаешь как весело? — не унималась Дуня.

— Что я буду стоять, как истукан? — не соглашалась подруга. — Ты вон хоть с сестрами сходила бы.

— Сестры, что сестры, — фыркнула Дуня. — Все замужем уже. Одна Нюра в девках осталась и та уже просватана. Жених на танцы не пускает.

Вздыхала, не соглашалась Груша, и всё-таки дала Дуне себя уговорить.

— Пойдем, повеселимся ну хоть на Успение. Праздник-то какой!..

Ах, Дуняша! Ах, лисица, так и вильнет, кажется, хвостищем рыжим, утащит мышку или зайчика…

— Ох, ну тебя, Дуняша! — махнула Груша рукой. — Пойдем!

Что поделаешь, раз так уж хочется подружке развеселить её, горемычную, да и хотелось Аграфене, хоть даже сама себе она боялась в этом признаться, увидеть поближе приезжего, высокого да статного, послушать, как он на гармони играет.

Эх, гармонь — тальяночка! Растянет меха гармонист чубатый — душа развернется. Эх, просторы васильковые, необъятные! Песня задушевная, разухабистая.

Смолкнет гармонь голосистая — балалайка звенит — не унимается… Как вечер разольется по небу розовым заревом — до самых звезд не умолкают частушки и песни протяжные. Ну и пусть ворчат себе старушки, молодежь, дескать, нынче бесстыжая — летом до зари гуляют девки с парнями в обнимку. А зимой — сколько лучин извели на посиделках!

Вот только забыли беззубые блюстительницы нравов, как сами венки по реке на Купаву пускали, да под Рождество суженого в зеркалах высматривали. Это нынче в хоровод их никто не позовет.