… За узников не брали денег. За каждого солдата или офицера Вермахта его семье полагалось три раба.

Немцы, преимущественно пожилые мужчины в гражданской одежде, выбирали самых здоровых и сильных. Кто- троих узников, кто-то — шестерых, а кто-то уводил с собой и девять…

Немец за письменным столом на секунду поднимал глаза на подошедшего. Быстро фиксировал что-то в толстом журнале.

… Узников оставалось все меньше.

К вечеру разобрали самых здоровых и сильных мужчин и женщин.

Вечер нахмурился, обещая ночь-неизбежность. И она наступила, холодная, ясная, освещенная звездами, овеянная сновиденьями.

Нине не спалось. Завтра придет какой-нибудь немец, уведет ее куда-то… А если нет? Что тогда? А если её заберет один немец, а тётю Марусю и дядю Фёдора — другой?.. Нет, об этом лучше не думать, не думать, не думать…

Звёзды равнодушно и весело подмигивали, как будто знали всё на тысячу лет наперёд.

Уснуть… уснуть…

Сбоку беспечно храпел дядя Фёдор. Мирно посапывала тетя Маруся.

Нина свернулась калачиком. Лежать на голой земле было холодно и неудобно, а старое пальто совсем не грело.

Поблизости какую-то женщину был сильный кашель, и от этого становилось еще тревожнее.

— Не спится? — прошептал совсем рядом тихо ломающийся юношеский голос.

— Не-а. Думаю.

Собеседник был кстати. Спать не хотелось, а разговор заглушал тревогу.

— Я т-тоже.

Парень слегка заикался, и даже в темноте было заметно, как трясся у него подбородок.

«Контузия», — решила Нина.

— Меня Володя зовут.

— А меня Нина.

— Ты с кем здесь? Одна?

— С дядей Фёдором и тетей Марусей…

Нина и сама удивилась той лёгкости, с которой сказала это. Как будто супруги были её родные дядя и тётя.

— Родственники? — почему-то удивился паренек.

— Нет, но… — девочка смолкла, не зная, что сказать странному любопытному пареньку, глаза которого так беспокойно поблескивали в темноте.

— Ты з-знаешь, нам в школе рассказывали, — неожиданно начал паренек. — Вот звёзды на небе. Много-много звёзд… А иногда смотришь на небо и видишь какую-нибудь звезду… тебе кажется, ты ее видишь, а ее уже нет…

— Это как? — удивилась Нина.

— А вот так! З-звезда уже сгорела, а свет только-только дошел до земли. И нам кажется, что далеко-далеко светит звезда. А на с-самом деле её давным-давно нет… Правда, странно?..

— Странно, — согласилась девочка, во все глаза глядя на звездное небо и безуспешно пытаясь угадать, какие звезды — настоящие, а какие — лишь свет, оставшийся от них.

— Это нам учитель физики про звёзды рассказывал, — продолжал Володя. — Тарас Петрович. Он у нас у всего класса любимым учителем был. Н-немцы его расстреляли… П-партизан от фашистов прятал…

Володя замолчал, и в молчании этом было что-то, что связывало безвестного учителя физики, и все эти звезды, и те, которые были, и те, которые только будут.

— А ты в каком классе учился? — помолчав, спросила Нина.

— Я… в восьмом, — словно припоминая, ответил Володя.

— А я только один окончить успела.

— Вот Ильюшка наш тоже только-только во второй ходить начал…

В голосе Володи подрагивало сочувствие.

Нина поняла, Володя сожалеет, что Ильюшка, может быть, уже никогда не узнает о звёздах и ещё много-много всего интересного от такого учителя, как был у него…

— Ильюшка — твой брат?

— Брат. Вот он спит, — Володя кивнул головой на упитанного мальчугана. Он сладко посапывал во сне, и не было ему никакого дела ни до тайн звёздного неба, ни до туманного завтра.

— А это младшие наши Надя и Павлик, — Володя показал кивком головы на худенькую девочку лет шести и такого же худенького мальчика года на два-три постарше сестренки.

Они спали в обнимку рядом с Ильюшкой.

— Мы с родителями сюда приехали, — продолжал Володя.

Чуть поодаль всхрапывал во сне немолодой мужчина — отец Володи. Его резкий профиль тревожно белел и беспокойно вздрагивал во сне.

Матерью Володи оказалась та самая женщина, которая поминутно заходилась кашлем.

Она не спала, но ей не было дела до ночных разговоров. У женщины была чахотка.

Володя вскоре захрапел, а Нина так и не смогла уснуть до самого утра.

На столе снова появилась толстая тетрадь с немцем над ней.

Записывал он мало. За узниками подтягивались вяло. Самых здоровых уже разобрали.

Немец с тоской поглядывал на тетрадь. Дома ждал сытный ужин. Весь день без нормальной еды — одни бутерброды, аккуратно завёрнутые в белоснежную бумагу женой. И завистливые взгляды, провожающие в рот белый хлеб с сыром и с салом голодных, сидящих на полу, оборванных людей.