Был четверг, девять вечера, разница во времени с Парижем – три часа. Удобный момент для звонка. Я быстро оделся и пошел на главпочтамт. Подождал час с небольшим, затем меня соединили, но никто не подошел к телефону. Я, удивленный, вышел из кабины, попросил телефонистку попытаться еще раз соединить меня через час. Что могло случиться? Мари ведь знала, что я буду звонить. Это не похоже на нее, она никогда не забывает о таких вещах. Может быть, что-то случилось с мсье Азатом? Такой вариант был наиболее вероятным.

Через час меня опять соединили с Парижем. Результат тот же – никто не брал трубку. По-прежнему недоумевая, я вернулся домой и, едва войдя в квартиру, услышал раздирающие душу рыдания Терезы и голос мамы, которая, тоже плача, пыталась ее успокоить. При звуках открываемой двери Тереза выскочила из комнаты, обняла меня и заплакала еще сильнее. Задыхаясь от слез, она сообщила: «Папа, папа получил обширный инсульт! Вся левая часть лица, левый глаз, левая рука, левая нога парализованы, и неизвестно, выживет он или нет. Если выживет, останется инвалидом, будет прикован к постели до конца жизни!..»

Мне было очень больно. Но, к своему стыду, я в первую очередь подумал о Мари. Бедная девочка! Весь город завидовал тебе, гордой и независимой. Хорошая же тебе уготована жизнь в Париже! Отец – инвалид, роды на носу, в семье никто не работает. Я понимал, что сегодня, в эту минуту в моей жизни происходит резкий и тяжелый поворот, и надежда соединиться с Мари становится все более далекой и призрачной.

Мы напоили Терезу чаем, и мама уложила ее спать в моей комнате, а я перешел к брату, который, как это часто бывало, находился на сборах.

С отцом и матерью, обмениваясь редкими словами, мы просидели до глубокой ночи, почти до рассвета. Что за рок преследует нас? Все складывается против нашего с Мари союза, против наших планов. Ведь она не сможет оставить мать одну с отцом-инвалидом и приехать сюда, а после рождения ребенка все еще больше осложнится. А я – кто я такой? Несостоявшийся муж, трудный и проблемный сын. Какое моральное право я имею так мучить своих родителей? У них и так была чудовищно тяжелая жизнь, а я вместо радости причиняю им все новые и новые переживания и боль. Прости, моя белокурая, что я не с тобой! Как жаль, что тебе выпала такая доля! Казалось бы, Господь с лихвой наделил тебя умом и удивительной красотой, но судьба твоя складывается не лучшим образом…

– Рафа, прости, но, по-видимому, к Иветте ты пойдешь один. У меня нет настроения. Отец Мари вчера получил обширный инсульт и лежит в коме. Жизнь, кажется, вне опасности, но инвалидность и постельный режим неминуемы.

– Ох, черт! Сожалею, особенно жаль Мари. Прости, что говорю такое, но если бы мужик умер сразу, обуза для семьи была бы меньше. Погоревали – и всё, жизнь пошла бы своим чередом. Но ничего не поделаешь, такова реальность. Мари с ребенком уже не вернутся – по крайней мере, пока отец жив, дай ему Бог, конечно. А он в таком состоянии может протянуть и год, и пятнадцать, и двадцать лет. Думай, Давид.

– Что думать? Жизнь подскажет какой-нибудь выход. Остается только ждать.

– А какой тут выход? Уехать ты, ясное дело, не можешь. Предположим, они тебя приглашают, здесь тебе разрешают выезд, что, как мы знаем, нереально, но ты же не можешь заявиться к ним нахлебником со словами: «Принимайте меня, дорогая жена и дорогая теща! Материально я вам ничем помочь не смогу, но так соскучился по жене, что взял и приехал».

– Грубо, но так и получается.

– В общем, все понятно. Ты горюешь, плачешь, из дома выходишь редко, посыпаешь голову пеплом и настолько опечален, что даже на новоселье не пойдешь. Представляешь, если я это расскажу Иветте и всем собравшимся там девушкам?

– Ты этого не сделаешь!

– У меня другое предложение: почему бы тебе не покончить жизнь самоубийством? Только сперва сделай плакат на шею со словами: «По случаю инсульта отца моей любимой девушки и будущего тестя лишаю себя жизни». Впрочем, на плакате можно и что-нибудь другое написать. Ну как, хороший совет в трудную минуту? Может быть, ты даже войдешь в Книгу рекордов Гиннесса и прославишь нашу республику на весь мир! Все будут говорить: «Ай да парень! Ай да коммунист! Только они так умеют сострадать!» Однако я не уверен, что Мари через год, самое большее через год и неделю, не выйдет замуж. Не все же ей сидеть с ребенком, обливаясь слезами. Надо еще и кушать, а главное, малыша кормить! Она же не виновата в том, что его отец сумасшедший.

– Ты бесчеловечный циник, Рафа. Вместо нормальных утешительных слов несешь какую-то ахинею!

– Во-первых, такие слова сильнее отрезвляют, а во-вторых, я реалист, материалист и в душе марксист. Так вот, я не могу пойти к Иветте и высказать все, что о тебе думаю. Ты станешь посмешищем в городе, а мне стыдно будет показываться вместе с тобой на людях. Ты мой друг, и я не хочу, чтобы к тебе пристала слава чокнутого влюбленного.

– Ладно, я заеду за тобой и отправимся вместе.

– Нет, мне удобнее, если ты подождешь у себя, а я за тобой заеду. Скажи только адрес Иветты, отправлю туда заранее коробку с техникой.