Объединив разрозненные силы интеллигенции, студенчества, работников многочисленных НИИ, фабрик и заводов, дружины очень быстро и резко изменили расстановку сил в борьбе с уличным хулиганством. Они создавались в каждом учреждении, даже с преимущественно женским контингентом. За каждой был закреплен офицер-оперативник. Дружинникам выдавали специальные удостоверения, а штабы ДНД размещали на нижних этажах административных зданий. В тесных комнатах, занятых многочисленными комсомольскими комитетами, по вечерам становилось еще многолюднее, так как размещенные там оперотряды разворачивали бурную деятельность.

Наш юрфак поголовно был принят в оперотряд университета. Одновременно был создан самостоятельный отряд, куда включили и меня с однокурсниками. Нежданно-негаданно для меня начался новый этап познания жизни. Фактически наши действия являлись узаконенным насилием над частью наших сограждан, но тогда мы этого не осознавали. Да и нельзя не признать, что во многих случаях жестокость была обоснованной. В стране вечного беззакония другой язык был непонятен…

Вновь созданные дружины наделялись широкими полномочиями – в частности, они имели право задерживать человека, доставлять его в милицию, составлять акты о задержании. Но, к сожалению, в обществе, не знавшем демократических традиций и не привыкшем уважать закон и правовые институты, дружины быстро перешагнули границы допустимого. Морально и психически неподготовленные люди под лозунгом борьбы с хулиганами и тунеядцами совершали многочисленные противоправные действия, а иногда и преступления. Вместе с хулиганами начали притеснять стиляг, девушек, одетых в короткие юбки или просто выглядевших вульгарно, бородатых художников, молодых писателей. Особенно жестоко расправлялись с геями: избивали до потери сознания, издевались и унижали. Оперотряды по звонкам соседей врывались в дома, где проводились «голубые» вечера – это означало, что там при свете голубого абажура (почему голубого, не понимаю до сих пор) торшера танцевали пары, а на столе стояли бутылки дешевого вина, ликера, хереса. Пойманных на таких вечеринках молодых людей потом вызывали на заседания комитета комсомола, могли наложить на них взыскание или даже исключить из ВЛКСМ. А это могло создать серьезные проблемы с последующим трудоустройством, не говоря уже о вступлении в партию.

Задержанные оперативниками хулиганы и уличная шпана также подвергались жестоким избиениям. За найденное в кармане холодное оружие (нескладной нож) могли покалечить, избить до смерти. Хулиганы, грабители, наркоманы (тогда героин и другие тяжелые наркотики химического происхождения не использовались, из Средней Азии через Азербайджан в Армению попадали большие партии гашиша и марихуаны) пытались убежать и даже сдаться в милицию. Но оттуда их возвращали в ДНД, со смехом объясняя, что в этом деле должны разбираться дружинники. Если знакомые и родные не могли быстро прибежать в оперотряд и уговорить дружинников отпустить их сына или друга, то практически любое физическое воздействие по отношению к правонарушителю было гарантировано, и мало кто захотел бы оказаться в штабе ДНД второй раз.

Одно из порученных нам заданий – очистить окрестности университета от так называемых женихов, которые во множестве поджидали там девушек, – мы восприняли с особым энтузиазмом. Дело в том, что самых красивых и видных студенток раньше всех приметили парни с улицы, и теперь они всячески старались избавиться от конкурентов. Даже если девушка серьезно встречалась с кем-то, «избравший» ее хулиган мог «запретить» парню видеться с ней, в противном случае ему угрожали, а чаще всего жестоко избивали. Правда, бывали случаи, когда после этого разъяренные родственники «линчевали» самого хулигана. А сотрудники милиции не считали нужным вмешиваться в эту область жизни граждан. Подумаешь – подержал девушку за руку, попугал ножом в кармане, заставил слушать объяснения в любви, задержал на пару часов, прогнал «друга», избил его без серьезных повреждений. «Разве это дело для милиции?» – говорили доблестные стражи порядка. Ну, возьмут подписку, дадут пустые предупреждения. А то, что жизнь молодого человека оказывалась надломлена, представителей власти не интересовало, у них были более важные задачи. Особенно тяжело приходилось детям из семей репатриантов – ведь у них не было местных корней, воинственных родственников, отцов-начальников и знакомых чекистов. К девушкам или парням с могущественной родней хулиганы и сами не подходили – знали, что большие неприятности неминуемы.

Итак, наш оперотряд взялся за дело. Второй запасной вход в университет мы быстро закрыли, а у главного входа установили дежурство по расписанию: два человека на одном занятии, на следующем их заменяла другая пара. Таким образом, пропуск лекций и семинаров был сведен к минимуму. На спортплощадках университета также дежурили студенты-дружинники, гонявшие многочисленных ротозеев, желающих поглазеть на девушек в коротких штанишках.

Обычно задержанных нарушителей приводили в штаб. Там их допрашивали, пинали, запугивали, в случае ответных угроз или сопротивления избивали (иногда сильно), потом составляли акт о правонарушении, записывали показания свидетелей и вызывали милицию. Это уже могло закончиться уголовным преследованием. Ссылки избитых и их родных на конституционные права гражданина воспринимались с хохотом и издевкой. Мы были твердо уверены в своей безнаказанности и считали, что наша деятельность исключительно полезна для общества.

Примерно месяц я наслаждался своей новой ролью, продолжал каждый день тренироваться в спортзале, готовиться к занятиям, в общем, жить нормальной жизнью советского студента тех лет.

Дежурили мы с удовольствием – для нас это было приятным времяпрепровождением, возможностью покрасоваться перед девушками, завоевать авторитет среди друзей, наконец, самоутвердиться. В штабе оперотряда играли в шахматы, говорили о девушках, спорте, музыке, иногда выходили на прогулку или в рейд.

Студенческую стипендию в двадцать семь рублей (по покупательной способности она равнялась примерно трем-четырем тысячам российских рублей) я поначалу не получал, так как жил с родителями, а у папы по тогдашним меркам была высокая зарплата. Однако половина моих соучеников на такую стипендию умудрялась жить весь месяц, и притом очень неплохо учиться. Со второго семестра за высокую успеваемость и общественную деятельность мне тоже назначили стипендию, чему я был очень рад – у меня появились интересы, требующие расходов.

В университете, особенно в нашем корпусе, я постепенно стал узнаваемым персонажем. Конечно, мне это льстило, и я с удовольствием красовался в своих твидовых пиджаках, узких темных брюках и мокасинах, а на переменах иногда гулял по коридору без пиджака в сорочке с коротким рукавом, чтобы показать натренированные руки и плечи. Рельефные мускулы были особым предметом моей гордости – ведь какой труд вкладывался каждодневно ради достижения физической мощи! В общем, для парня моих лет такое поведение было нормальным – так же поступали и другие ребята.

Однажды на перемене дежурный из оперотряда позвал меня, чтобы решить, как поступить с группой молодых людей, явившихся в университет без студенческих удостоверений. После короткого совещания ребятам все же разрешили пройти – мы знали их в лицо, – но предупредили, что в следующий раз из-за своей забывчивости они могут не попасть на занятия, тем более что у нас было строгое указание не пускать людей без соответствующих документов.

В стороне с подчеркнуто независимым видом стояла девушка, совершенно не похожая на других. Высокая блондинка, ростом не ниже ста семидесяти пяти, спортивная, она напомнила мне зарубежную киноактрису. Такой чуждой, абсолютно отличной от местных канонов красоты я еще ни разу не видел. Сформировавшаяся фигура, маленькая, почти незаметная грудь, длинные ноги и высокая шея, русые, с белесым оттенком, волосы до плеч… Я подумал: «Русская или полячка, а может, француженка… Интересно, кто она и что здесь делает?»