Куба и Пуэрто-Рико остались под властью Испании вплоть до 1898 г. Попытки Боливара в первой четверти XIX в. освободить эти острова не увенчались успехом. Испании, обладавшей довольно сильным флотом, удалось удержать свои островные владения. Однако это лишь отсрочило, но не отвратило исторической неизбежности краха испанского колониального владычества.

К середине XIX в. испанский колониальный режим на Кубе мало в чем изменился.

Руководствуясь интересами метрополии и ее торговцев, он поддерживал систему беспощадной эксплуатации местного населения, препятствовал развитию производства и обмена с другими странами. Это серьезно задевало интересы местных собственников-креолов, стремившихся расширять свое хозяйство и торговые операции. Вся законодательная, исполнительная и судебная власть на острове осуществлялась представителем Испании — капитан-генералом (губернатором). Последний фактически пользовался неограниченными прерогативами и управлял, совершенно не считаясь с интересами и мнением местных жителей.

Население острова было бесправным. В конце колониального периода только 3 % всего населения Кубы пользовалось избирательным правом, причем в испанские кортесы от 14 тыс. испанцев, проживавших на Кубе, посылалось 16 депутатов, а от 1 млн. уроженцев острова — всего 8.

На Кубе, этой колониальной вотчине монархической Испании, в резкой форме отразились все пороки метрополии. Находясь в Испании, Марти писал в 1873 г.: «Испания — страна разъединенная, разобщенная, с ее лживыми политиками и продажным чиновничеством, с отсталой промышленностью и пришедшей в упадок торговлей, страна, опустошенная и разоренная, не может вести Кубу туда, куда влекут ее молодые силы, куда торговые и культурные связи с новыми и процветающими странами притягивают ее с непреодолимой силой» (11, стр. 235).

В XIX в. Куба представляла собой отсталую аграрную страну со слаборазвитой промышленностью. Плантационное хозяйство, использовавшее принудительный труд негров-рабов и рассчитанное на экспорт различных продуктов сельскохозяйственного производства, составляло почти в течение всего прошлого века основу кубинской экономической системы. Лишь в 1886 г. на Кубе было отменено рабство, которое наряду с колониальным режимом серьезно тормозило развитие в стране капиталистических отношений. К концу XIX в. экономика Кубы, все более и более специализировавшаяся на производстве сахара, приобретает ярко выраженный монокультурный характер. Увеличив производство тростникового сахара с 10 тыс. т в 1774 г. до 1 млн. т в 1894 г. (около одной трети мирового производства), маленькая страна превратилась в огромный сентраль (сахарный завод), работающий на мировой рынок. Монокультурность экономики поставила всю жизнь острова в полную зависимость от конъюнктуры этого рынка.

Положение Кубы усугубилось тем обстоятельством, что в 90-е годы она фактически попала в зависимость от одного рынка — рынка Соединенных Штатов Америки. В 1894 г. 90 % кубинского сахара экспортировалось в США. К этому времени на самом острове уже успели прочно обосноваться первые американские компании (Аткинса и др.), ставшие крупными владельцами плантаций сахарного тростника и сентралей: стоимость сентралей, принадлежавших американцам, составляла 20 млн. песо, а все инвестиции США на Кубе достигли 50 млн. долл. Возраставшая экономическая зависимость Кубы от США являлась грозным симптомом уже начавшегося процесса превращения страны, еще не успевшей сбросить иго испанских рабовладельцев, в колониальную вотчину новых хозяев — американских империалистов.

На основе развития производства сахара на экспорт и формирования капиталистических отношений происходили значительные изменения в промышленности и сельском хозяйстве, в национальном составе населения и в классовой структуре кубинского общества. По сравнению с 1774 г. население Кубы к 1861 г. выросло в 8 раз и составило около 1,4 млн. человек. Рост населения происходил в основном за счет ввоза рабов африканского происхождения. Если с 1512 по 1790 г. на Кубу было ввезено 90 тыс. рабов, то за период с 1790 по 1880 г. — 900 тыс. Рост населения сопровождался уменьшением удельного веса прослойки испанцев — уроженцев метрополии и увеличением новой группы населения — креолов, т. е. родившихся на острове потомков главным образом тех испанцев, которые уже считали Кубу своей родиной. В 1861 г. 46 % населения Кубы составляли креолы, 28 — негры-рабы, 16 — свободные «цветные», 8 — испанцы, 2 %—китайцы.

Испанский колониальный режим на Кубе характеризовался тесным переплетением национального и социального гнета. Долгое время законы, устанавливавшие национальную и расовую дискриминацию и защищавшие основанную на рабстве систему общественных отношений, прямо и непосредственно определяли социальное положение человека. Поэтому национальный состав населения в известной степени отражал классовое деление общества, его социальную структуру.

На самом верху социальной иерархии находился небольшой привилегированный слой из представителей землевладельческой олигархии, богатого купечества, крупного духовенства, военной и чиновной знати, которые в большинстве своем были испанцами; в системе колониального управления испанцы занимали все высшие военные, административные и церковные должности. Менее привилегированное положение занимали креолы — собственники плантаций и животноводческих хозяйств. Ниже их находились незначительная прослойка местной национальной буржуазии, а также довольно широкий слой чиновников, военных, интеллигенции. Еще ниже располагались мелкие и средние крестьяне, ремесленники и мелкие торговцы, наемные рабочие. И наконец, в самом низу социальной иерархии находились негры-рабы; лишенные какой-либо собственности после освобождения в 1880–1886 гг., они сразу же оказались на положении наемных сельскохозяйственных и городских рабочих; лишь немногие негры после освобождения «выбились в люди», превратившись в мелких собственников земли или самостоятельных ремесленников.

С развитием капитализма на Кубе, в особенности после отмены рабства, классовая дифференциация, уже ранее наметившаяся во всех без исключения национальных и расовых группах, еще более усилилась и во многом способствовала сближению и нивелированию по своему социальному положению всех «бедняков земли» независимо от цвета кожи и национальной принадлежности. Среди белого населения как испанского, так и креольского происхождения к этому времени уже четко выделилось эксплуататорское меньшинство, в руках которого концентрировались власть и богатство, и неимущее большинство, которое, несмотря на националистические и расистские пережитки прошлого, тяготело к солидарности со своими братьями по классу из среды негритянского и мулатского населения. Это начавшееся изменение отношения к неграм и мулатам со стороны малоимущего белого населения было окончательно закреплено совместно пролитой кровью на полях сражений за национальную независимость. «На войне, — писал в 1894 г. Марти, — все смотрели в глаза смерти, все были одинаково наги и босы и не было разницы между негром и белым, война их уравняла и породнила» (11, стр. 269). Не случайно имена белого потомка испанцев X. Марти и мулата, потомка негров-рабов, А. Масео [2] стали не только образцами героизма в борьбе за национальное освобождение Кубы, но и символами единства складывающейся из разноплеменного населения молодой кубинской нации.

XIX век, ознаменовавшийся глубокими изменениями социально-экономической структуры Кубы, занимает также видное место в истории ее идеологии, науки и культуры. Процесс становления кубинской нации, обусловленный кризисом феодально-колониального строя и развитием капитализма на Кубе, сопровождался и формированием национального самосознания народа. Выразителями интересов складывающейся нации, патриотических настроений кубинцев стали люди передового образа мыслей и большого таланта: первый поэт Кубы Хосе Мариа Эредиа (1803–1839), ее первый крупный мыслитель