Шрифт:
Принесли свежей воды. После кратких дебатов было решено отказаться от намерения выпустить барона в большую бочку на дворе замка, поскольку в мутной цветущей воде его могли подстерегать опасности, о которых люди и не подозревают. Симону показалось, что, несмотря на физическое благополучие, барон скучает, и было решено позаботиться о книгах и сделать для них подставку выше края таза. Проходившие мимо обязывались переворачивать страницы. Уже за полдником Томас О'Найн заполнил абонемент на известный журнал «La Pesgueria Catalan», [31] выходивший дважды в месяц.
31
«Каталонский рыболов» (исп.).
Настроение воцарилось бодрое, вновь ожили надежды. Счастливые тем, что барон пока жив, все воспринимали его рыбье обличье как меньшее зло и уповали, что, возможно, и тут найдется какой-нибудь выход. Поэтому Симон несколько удивился, увидев на следующее утро во время поиска муравьиных яиц расстроенное лицо Теано. Барон, которому все уже успели пожелать доброго утра, благополучно перенес ночь и бодро плавал по кругу.
— Тебя что-то гнетет, Теано? — спросил Симон, откладывая жестяную лопатку.
— Я, Симон, подумала о зиме! Сейчас есть эти яйца, и червяки, и еще мухи, наверное, но чем мы будем кормить барона всю зиму?
— Не говори о зиме! — Симон пришел в ужас. — До тех пор выход найдется! А если нет — ну что же, придется ему есть крошки!
Теано молча раскопала особенно богатую муравьиную детскую и лопаткой выбирала среди бегающих в отчаянии муравьев так называемые яйца, складывая их в приготовленный коробок. Симон задумчиво наблюдал за ней.
— Ты больше не такой, — начала она наконец нерешительно, — я имею в виду, не такой страшный, как тогда.
— Да, — подтвердил Симон.
Больше они об этом никогда не заговаривали.
Саломе Сампротти, Симон и Теано уже обедали, когда из мастерской, шушукаясь, вышли хозяева. Таз с бароном стоял на серванте.
— Удачно поохотились? — вежливо спросил Симон.
— Нет. Но, — барон фон Тульпенберг с большим трудом сдерживал возбуждение, — у нас есть идея!
— Максим, дай мне сказать, — перебил Томас О'Найн. — Я лучше формулирую!
Он одернул рясу и сел на свое место.
— Я полагаю, сударыня, — начал он, обращаясь к Саломе Сампротти, — что вы знаете: мы с давних пор занимаемся не только трансмутацией {171} элементов, но и выращиванием гомункулусов {172} .
Саломе Сампротти кивнула.
— А вот, — продолжал он, обращаясь ко всем, — нечто, не известное ни г-же Сампротти, ни нашим гостям: мы действительно многого добились в конструировании искусственных людей! Прототип, созданный нами, в точности соответствует природе. Только не спрашивайте, скольких это стоило трудов! Он лежит — вернее, лежал — у нас в сейфе и полностью готов к эксплуатации. После десерта вы можете взглянуть на него в мастерской. Добротное изделие, настоящее произведение искусства. — Он гордо огляделся. — А теперь вы имеете полное право узнать, отчего мы просто не привели нашего гомункулуса сюда. Очень просто: он неживой. А почему он неживой? Потому, что у него нет души!
Томас О'Найн с надеждой поглядел на обеих дам и Симона. Но рано, они еще не проникли в дерзкий замысел.
— Все остальное самоочевидно: у бедного барона есть душа, но нет человеческого тела — у нас есть человеческое тело, но нет души, могущей пробудить его к жизни. Остается лишь добавить, что все попытки заманить в нашего гомункулуса одного из тех духов, что кишмя кишат повсюду, окончились таким полным крахом, что мы, скрепя сердце, решили уже работу не продолжать. Потому-то гомункулус и лежал до сих пор в сейфе. Ему-то нужна человеческая душа. А ее, к сожалению, не поймаешь, носясь с сачком по кладбищу.
— Невероятно, просто невероятно! — изумился Симон. — Вы хотите вмонтировать нашего барона в своего гомункулуса?!
— Почему бы и нет? — отвечал Гиацинт ле Корфек. — Уникальный шанс! Вопрос, разумеется, не простой, ведь душа барона не порхает сама по себе, а обитает в рыбе, и, кто знает, возможно, ее нельзя извлечь без некоторого для рыбы ущерба. Рыбу поэтому тоже следует учесть. Но это частные вопросы, их еще предстоит решить. Не будем присваивать чужой славы: все предварительные исследования в этой области уже произвел знаменитый Противенский де Лоткаберг, вмонтировавший в искусственного сенбернара исключительно одаренную и честолюбивую таксу. Его статья «De l'Agrandissement des Chiens» [32] наделала тогда среди специалистов много шума. Безусловно, на первых порах соединяли лишь подобное с подобным, собаку — с собакой, но поскольку в нашей рыбе живет человеческая душа, мы полагаем, что в гомункулусе ей будет очень хорошо.
32
«Об увеличении собак» (фр.).
— Если это удастся, это будет триумф науки!
— О котором мы, в интересах барона, будем хранить глубочайшее молчание! Мы — герметики. Нашу откровенность оправдывают только исключительные обстоятельства.
— Можно ли сообщить об этом барону прямо сейчас?
— Ограничимся лучше кратким сообщением, что мы разрабатываем план его спасения.
Между супом и жарким Симон написал: «Помощь весьма вероятна».
Доверие, радость и любопытство отразились в рыбьих глазах барона, когда ему показали листок с этой последней новостью. Он разработал своего рода язык движений, в котором его опекуны уже вполне прилично разбирались. Сильные резкие удары хвостом, заставлявшие серебристое тело быстро плавать по тазу, означали несгибаемую волю к жизни и определенное нетерпение.