— Но он стал гораздо моложе! — шепнула Теано.

— Это потому, что нет усов, — объяснил Симон.

— Пошли! Не люблю голых мужчин, — отвернулась Теано.

Хозяева все ели. С набитыми ртами они приняли восхищение гостей и были явно польщены. Саломе Сампротти, Симон и Теано все нетерпеливее следили за раблезианской трапезой. Казалось, хозяевам нравится нервировать нетерпеливых гостей обстоятельным приемом пищи.

— Терпение, терпение, — увещевал Томас О'Найн, смачно поедая яйцо всмятку. — Два-три часика вам еще придется обойтись без него — и без нас! При монтаже мы не позволим присутствовать даже нашей дорогой г-же Сампротти!

Наконец они наелись. Гиацинт ле Корфек ухватил еще рогалик, но Томас О'Найн с серьезным видом принял таз с бароном, принесенный Дуном из библиотеки. Они снова исчезли в мастерской. В замке повернулся ключ.

Два с четвертью часа ожидания оказались для друзей барона непереносимее, чем предшествующие недели. Они кружили под дверями мастерской, как будущие отцы, не допущенные в родильную. Симон все время теребил себя за нос, Саломе Сампротти, говоря, что сквозит, объехала с креслом всю гостиную, а бледная Теано примостилась на окне и кусала губы. Эти занятия лишь ненадолго прерывал бой высоких часов, отбивавших четверти.

— Что, вам действительно не найти место, где не дует? — возопил наконец Симон.

И в ту же минуту двери мастерской распахнулись. На пороге стоял барон фон Тульпенберг.

— Кровь, прошу вас!

Его левый рукав был закатан, рука согнута. Видно было, что локтем он удерживает ватный тампон.

— Мне можно… посмотреть? — пробормотала Теано и пошла за Симоном, молча подавшим ей пиджак и закатывающим рукав. За ними вперевалку последовала Саломе Сампротти.

Сейчас гомункулус лежал на полу. Полыми иглами он был соединен с трубками и стеклянными приборами. В цилиндре, привинченном к стальному штативу, колыхалась жидкость цвета виски. Барон — пожалуй, гомункулуса уже можно назвать бароном — казался пораженным столбняком, как бы мертвым, но ни в коем случае не мертвым на самом деле. Симон и Саломе Сампротти легли по обе его стороны, причем Саломе Сампротти — с трудом, и тоже были подключены к трубкам, а посредством сложной системы трубок и насосов подсоединены к барону.

— Теперь я сосчитаю до трех, — провозгласил Томас О'Найн, — и тогда, пожалуйста, начните сжимать и разжимать кулаки, как следует работайте кулаком! Раз… два… три!

Гиацинт ле Корфек обслуживал насосы. Симон следил, как темно-красная кровь поднимается по стеклянным трубкам, наполняет стеклянные насосы и по другим трубкам перегоняется в тело барона. Дело продвигалось страшно медленно.

Но вот! Симон чуть не вскочил и на несколько секунд перестал работать кулаком: рука барона скользнула по его руке, ощупала ее, нашла ритмично сжимающиеся пальцы и отодвинулась.

— Барон шевелится! — выдохнул он. Широкое задумчивое лицо Гиацинта ле Корфека качнулось над ним — тот не спускал глаз с поршня насоса.

— Он оживает! — молвила Теано, сидевшая рядом на корточках.

Барон фон Тульпенберг велел Дуну немедленно принести какую-нибудь одежду.

Симон повернул голову и скосил глаза на барона. Лицо барона дрогнуло.

— Пятьсот кубиков от обоих, — доложил Гиацинт ле Корфек и выключил насос. Томас О'Найн вытащил иглы из рук доноров, потом — из руки барона. Симон вскочил, а Саломе Сампротти просто перевернулась на живот. И вот барон открыл глаза! Он облизнул губы и провел руками по своему обнаженному телу.

— Как вы себя чувствуете, г-н барон? — спросил барон фон Тульпенберг.

— Странно, очень странно, — тихо отвечал оживленный. — Но, кажется, удалось. Есть что-нибудь надеть?

Томас О'Найн молча показал на входившего Дуна.

Что есть человек? Словарь Липпольда {176} — он ничуть не хуже любого другого общедоступного сочинения, а мы ведь и стремимся к общедоступности — по этому поводу говорит:

«Человек относится к классу млекопитающих, принадлежа внутри него к первому отряду (двуруких, bimanus, в отличие от обезьян, относящихся ко второму отряду и имеющих четыре руки). Других видов этот род не имеет. Правда, Линней в "Системе природы" описал еще два вида, назвав первый "homo troglodytes", а второй — «homolar»; но простим великому ученому это заблуждение: в его время было еще невозможно исправить все ошибки в естествознании, отступившие затем перед исследованиями преемников Линнея. По словам Блюменбаха {177} , homo troglodytes Линнея был невообразимой помесью белого арапа, сиречь альбиноса, и известного гораздо лучше орангутана. А его homolar, напротив, оказался настоящей обезьяной.

Только человеку предопределена природой прямая походка, неестественная, хотя и возможная, даже для орангутана. Бросающееся в глаза отличие человека от всех его родственников — сильно выдающийся вперед подбородок, отсутствующий даже у тех обезьян, которые в остальном так схожи с человеком. Но в первую очередь превосходство человека над всеми другими существами определяется наличием у него языка, то есть способностью облекать свои мысли в артикулированные звуки и таким образом сообщать их другому».