— Николь.

— Красная недолетка Николь? Ты уверена? — Я вытянула шею, силясь ее разглядеть, но мы уже ехали по обсаженной деревьями аллее, и Николь скрылась из виду.

— Сто процентов, — кивнула Шони. — Я видела ее по дороге на стоянку.

— Хммм, — протянула я. — Интересно, что с ней происходит?

— Думаю, кое для кого из нас все меняется, и иногда это просто отстой!

— Я могу сделать что-нибудь, чтобы тебе было не так тяжело?

— Просто будь моей подругой!

Я удивленно моргнула:

— Мы и так подруги.

— Даже без Эрин?

— Без Эрин ты нравишься мне больше, — честно призналась я.

— Я себе тоже, — кивнула Шони. — Да, тоже.

Немного погодя я вернулась на свое место рядом со Старком и позволила ему обнять меня. Положив голову ему на плечо, я присушилась к биению его сердца, чувствуя его силу и любовь.

— Обещай, что не отстранишься от меня и не станешь холодным ледяным незнакомцем, — тихо попросила его я.

— Обещаю. Несмотря ни на что, — без колебаний ответил он. — А теперь выкинь из головы все, кроме того, что я попытаюсь убедить тебя попробовать другую пиццу.

— Не «Сантино»? Но мы любим эту пиццу!

— Доверься мне, Зет. Дэмьен рассказал мне об афинской пицце. Он утверждает, что это амброзия среди пицц. Не совсем уверен, что это означает, но думаю, что-то хорошее, поэтому давай попробуем!

Я улыбнулась, расслабилась и на короткое время поездки из Дома Ночи на Вокзал притворилась, что моя самая большая проблема — выбор пиццы для сегодняшнего ужина.

Сильвия поприветствовала солнце с радостью, благодарностью и такой легкостью на сердце, какой не испытывала уже многие годы, даже тем утром, когда столкнулась с Ауроксом и предпочла гневу и ненависти любовь и прощение.

Ее дочь погибла, и хотя Сильвия до конца этой жизни будет чувствовать боль от этой утраты, она знала, что та наконец освободилась от пустоты, в которую превратилась ее жизнь. Линда покоилась в Потустороннем мире с Никс, счастливая и довольная. И от этого знания пожилая женщина улыбнулась.

Сидя в доме за верстаком в мастерской, она напевала древнюю колыбельную чероки и перебирала травы, камни, нити и кристаллы. Выбрав длинную тонкую стрелу зубровки, она перевязала травинкой букетик засушенной лаванды. На рассвете она станет петь солнцу, а очищающий дым зубровки и успокаивающий аромат лаванды смешаются с солнечным светом и окутают ее.

Пока Сильвия связывала травы в пучок, ее мысли перешли с биологической дочери на Зои, дочь ее духа.

— Ах, у-вет-си-а-ге-я, как же я по тебе скучаю, — тихо произнесла она. — Сегодня на закате я позвоню. Будет так приятно услышать твой голос.

Внучка была еще юна, но щедро одарена Богиней, и хотя это означало, что на Зои лежит непростая в ее возрасте ответственность, дары Никс также свидетельствовали о том, что Зои обладает талантом справиться с трудностями, сопряженными с этими обязанностями.

Следом Сильвия переключилась на Аурокса, парня-зверя. Или же зверя-парня? Не замедляя движений рук, бабушка покачала головой:

— Нет, я буду верить в лучшее. Я назвала его тсука-ни-с-ди-на. Бык, а не зверь. Я видела его, смотрела ему в глаза, утешала, когда он плакал от горя и одиночества. У него есть дух, душа, а значит, есть и выбор. Я буду верить, что Аурокс выберет Свет, даже если в его душе навсегда останется кусочек Тьмы. Никто из нас не бывает целиком добрым. Или злым.

Сильвия закрыла глаза, вдыхая сладкий аромат трав.

— Великая Мать-Земля, укрепи хорошее в этом парне и помоги ему укротить тсу-ка-ни-с-ди-ну.

Закончив связывать пучок, Сильвия снова начала напевать. Только переплетя траву с лавандой до конца, она поняла, что напевает уже не колыбельную, а совсем иной мотив: «Песню для женщины, храброй в бою».

По-прежнему сидя, Сильвия задвигала ногами, отбивая четкий ритм в такт переливам своего голоса.

Осознав, что делает, она замерла и опустила взгляд на руки. Среди зубровки и лаванды голубела нить, вытянутая и сплетенная из настоящей бирюзы. Сильвии все стало ясно.

— Пучок Богини, — благоговейно прошептала Сильвия. — Спасибо тебе, Мать-Земля, за это предупреждение! Мой дух услышал тебя, а тело подчиняется твоему велению!

Медленно и торжественно бабушка встала, прошла в спальню и сняла ночную сорочку. Открыв шкаф из небеленой сосны, Сильвия достала свое самое ценное убранство — накидку и юбку с запахом, которые сшила сама, когда носила Линду.

Оленья кожа состарилась и сидела на стройном теле бабушки Редберд слегка мешковато, но по-прежнему оставалась гладкой и мягкой. Зеленый цвет мха, которого с таким трудом добивалась Сильвия, смешивая цвета при покраске наряда, остался таким же ярким даже через тридцать с лишним лет. Не оторвалась ни одна ракушка или бусина.