На площади я вдруг понял, насколько мусульманская жизнь, ее быт, может выглядеть близкой, своей — формально, «технически». Наверное, я сейчас скажу странную вещь — но жизнь простого мусульманина схожа с жизнью человека литературы. Поскольку обе они регулярны, ритмизованы. Свершаются буквально по схеме «когда не требует поэта (мусульманина)…» — и так далее. При всей разнице «священных жертв», конечно, — и того, кому эти жертвы предназначены.

Между городами четыреста сорок километров, но перед выездом Оджаду (а это он) надо поменять масло. Мы едем по пробкам в другой конец города, где у него знакомый авто-техник. Потом выясняется, что надо заехать домой, за едой в дорогу. Снова тащимся через Тегеран, теперь в обратную сторону. Почему не сделал до отъезда? Чего ждал? Спорить бесполезно, в Азии жизнь подгонять события просто — дальше будешь.

Трасса идеальная, максимальная скорость — 120. Но через два часа дороги водитель объявляет, что пора обедать.

— Я не голоден, — говорю.

— Ты турист, а я иранец, — отвечает он.

И тормозит на горном плато.

Пока я брожу с фотоаппаратом, на заднем сиденье приготовлена еда. Две вареные картошки, два яйца, две лепешки и два соленых огурца — обед взят в расчете на двоих, кто бы мог подумать. Он запивает чаем, я — дуком. Это здешний эквивалент турецкого айрана, кисломолочный напиток, которого в Москве не бывает — я к нему пристрастился в Турции, когда писал «Книгу Синана».

Рисунок гор странный, неровный — то плавный, почти прямой, то угловатый. Хотя все углы и неровности сглажены, прилизаны. Сточены. Эта линия гор — своего рода пиктограмма, визуальное выражение персидского языка, так мне кажется. Поскольку я уверен, что такие вещи, как фонетика языка, его рисунок — и общий рисунок пейзажа, в котором он формировался, — не могут не быть связанными.

Машин на трассе немало, все они местного производства — даже «Пежо» и «Рено», — поскольку Иран, будучи «страной-изгоем», давно живет на полном самообеспечении. Большинство автомобилей работает как на бензине, так и на газе. Бензин в стране, которая занимает одно из первых мест по запасам нефти, дико дорог, а газ быстро заканчивается. И Оджад постоянно выискивает по трассе газовые заправки.

Мы въезжаем в Исфахан под вечер, потратив семь часов на дорогу. Еще час на метания по городу — Оджад не разбирается в картах, к тому же отель поменял название, а на дорогах толпы людей (демонстрация в поддержку Палестины) — и мы наконец рассчитываемся, расстаемся.

Центральная площадь Имама — шедевр исламского зодчества, икона мусульманской архитектуры, — несмотря на поздний вечер, заполнена народом обоего пола, плюс дети. У центрального портала толпа сгущается; софиты, динамики. С экранов на фасаде читает проповедь имам, спокойно и размеренно. Лица людей тоже спокойны и приветливы, многие улыбаются — как улыбаются те, у кого нет сомнений в полной своей правоте — и защищенности. Да, именно так — в правоте и защищенности.

В мечети много народу, идет молитва, праздничная. Снаружи, в палатках, разливают бесплатный чай, лежит сахар — обычный колотый и каленый. Чай пустой и безвкусный, но на вечернем морозце прекрасно согревает. Вкус каленого сахара — из детства и моментально возвращает в прошлое. Я вспоминаю, как мы готовили такой после школы, на сковородке (сковородка была без ручки — такие прихватывали специальной рукояткой). Главным было не перекалить сахарную воду, чтобы вкус не получился горьким (горький тоже ели, без вопросов).

Моя первая кулинарная практика. Кто бы мог подумать, что спустя тридцать лет вкус вернется, и где? — на одной из главных площадей исламского мира, в канун православного Рождества, которое в этом году совпало с праздником имама Хусейна, очередной войной в Газе т. д. Это я и называю «невероятным стечением обстоятельств».

Ночью по местным каналам ТВ обсуждают нюансы шиизма. Я впервые жалею, что не знаю языка — поскольку на экране интеллектуально-богословское, с элементами филологического анализа, шоу.

На остальных кнопках — бесконечные сводки из Палестины. Душераздирающие ролики на тему «страдания мусульман под бомбами израильского агрессора». Ролики гоняют каждые пять минут вперемежку с репортажами о «праведном гневе исламского мира». Этот гнев, массовый и совершенно искренний, я видел только что на улицах города. Хотя покажи иранцу карту — уверен, что страну, против которой идет выступление, он не отыщет. Израиль для него — некое мифическое пространство вселенского Зла. Которого требует душа любого шиита, воспитанного на традиции борьбы Добра со Злом. Вот эту нишу — Зла — Израиль и занимает в его личном космосе.

Вообще техника пропаганды по ТВ — на уровне монтажа, музыки, детских фотографий — невероятно напоминает нашу, новую советскую. Ту, которую демонстрировали самые «сервильные» каналы вроде «Вестей» во время агрессии в Грузии. Не вдаваясь в подробности нынешнего ближневосточного конфликта — каждый участник в системе собственных ценностей прав, но Израиль еще и последователен (чем Иран, поставляющий оружие, пользуется) — можно поразмыслить о том, кто есть кто в современном мире, особенно в нашем. Кто какие роли играет, по каким схемам действует. И насколько они универсальны, узнаваемы. Кто «подставляет» — Осетию, Палестину — в сущности? Кто снабжает анклавы оружием, консультирует? Не тот ли, кто громче всех потом кричит по поводу страданий осетинского (палестинского) народа? Кстати, главный лозунг на улицах Исфахана в эти дни — тоже «наш», вполне знакомый: «Down with USA!»