Тот, не поблагодарив Фарра, отдернул руку и бросил деньги в воду. Подозрения Фарра усилились. Он торопливо зашагал к домам, то и дело оглядываясь: проверял, не идет ли мужчина следом, но его видно не было.

На полдороге он, злясь на бродягу за то, что тот не дал ему полюбоваться гаванью, свернул на проспект, где не было ни единого деревца. Однако настроение у Фарра поднялось, хотя шел он сейчас мимо ломбардов, напоминавших о том, что хотелось забыть. Эту странную и неожиданную перемену в себе он объяснил тем, что дело уже сделано. Сколько времени мучило его желание сделать это, он стал замкнутым, мрачным, нелюдимым, и так продолжалось до тех пор, пока не пришло решение: выход один — надо пойти на это. Слишком давно зрел в нем, ожидая исполнения, этот план, и теперь, когда все свершилось, он наконец освободился от гнусного желания, от снедавших его злобы и страха, которые отравляли, портили ему жизнь. Все свершилось, он доволен. Он шел все дальше, проспект, на котором он прожил всю жизнь, стал шире, он видел далеко вперед, вплоть до подвесного моста, маячившего вдалеке, и прохожих он воспринимал каждого по отдельности, а не частью безликой массы, которой он прежде, проходя здесь в разное время дня и ночи, всегда чуждался.

Внимание его привлекла витрина одного из ломбардов. Остановился Фарр нехотя, но с жадностью обежал ее глазами. За стеклом, среди обручальных колец, часов, ножей, распятий и прочего, среди музыкальных инструментов — струнные лежали или стояли, а духовые висели на стене — он нашел то, что искал, — свою мандолину, и сердце его сжалось. Фарр уже больше года как не работал — однажды осенним дождливым днем взял да уволился, и поэтому, чтобы не пришлось отказывать себе в сигаретах, газетах, кино, ему приходилось расставаться по очереди со всеми вещами, купленными в лучшие времена: с портативной пишущей машинкой, которую он использовал совсем изредка — разве что натюкать заказ на журнал; с коньками, всего дважды надеванными; с отличными наручными часами, которые купил себе на день рождения; а когда все остальное уже было распродано, он продал ее, свою любимую мандолину, на которой даже научился бренчать — аккомпанировал себе, когда пел, и по этой самодеятельной музыке он скучал больше всего. Он подумал, не выкупить ли ее на те же пять долларовых бумажек, которые выручил за нее месяц назад, но мысль о том, как он будет один в своей комнате бренчать по струнам, его не вдохновила, и Фарр, вздохнув, заставил себя отойти от витрины.

На следующем углу стояла таверна Гаса. Фарр туда тыщу лет не заглядывал, однако после некоторых колебаний все же зашел, озираясь, как в незнакомой церкви. Гас — он постарел — с передником на пузе, в белой рубахе и жилетке нараспашку стоял за стойкой, протирал пивные кружки. Увидев Фарра, он отставил кружку в сторону и в изумлении уставился на него:

— Разрази меня гром, если это не Король бейсбола со Второй Южной!

Фарр, услышав старое свое прозвище, застенчиво хмыкнул:

— Не ожидал, Гас?

— Мягко сказано. Где ты пропадал столько месяцев или уже лет?

— Да по большей части дома, — ответил Фарр через силу.

Гас продолжал пристально рассматривать Фарра, отчего тот забеспокоился еще больше.

— А ты, Эдди, здорово переменился. Я всех спрашивал, куда подевался наш Король бейсбола, мне все как один говорили, что тебя нигде не видно. А парнишкой ты с улицы и не уходил.

В ответ Фарр только поморгал.

— Женился? — подмигнул Гас.

— Нет, — ответил Фарр смущенно. Он обернулся к двери. Пока на месте.

Гас продолжал кудахтать:

— Отлично помню: стою я вон там, на тротуаре, и смотрю, как ты играешь. Как левой засадишь — и пошел крученый. Правой рубанешь, и мяч как из пращи — летит над головами. Тебе тогда, Эдди, сколько годков-то было?

— Наверное, пятнадцать, — не думая, ответил Фарр.

Взгляд Гаса погрустнел.

— Да, вспоминаю. Вы с моим Марти ровесники.

У Фарра язык прилип к гортани. Говорить о мертвых было свыше его сил.

Гас очнулся от воспоминаний, вздохнул:

— Ох, Эдди, истинное свое призвание ты упустил.

— Одно пиво, — сказал Фарр и полез в карман за деньгами.

Гас налил кружку до краев.

— Убери свою мелочь. Уж друзей-то Марти я сам угощу.

Фарр отхлебнул пива, не дожидаясь, пока осядет пена. Холодное пиво только улучшило настроение. Можно и джигу сплясать, подумал он.

Гас по-прежнему не сводил с него глаз. Фарр, поняв вдруг, что пить не может, отставил кружку.

Молчание снова прервал Гас:

— А ты, Эдди, поёшь еще?

— Очень изредка.

— Сделай одолжение, спой мне что-нибудь, из старого.

Фарр оглянулся — в баре они были одни. И он запел, аккомпанируя себе на воображаемой мандолине:

— Вот, бывало, летом, вот, бывало, летом…

— Голос у тебя изменился, — сказал Гас, — но все равно приятный.

— Тайна жизни, тайна счастья наконец открылась мне… — пропел Фарр.

Гас прослезился, шмыгнул носом:

— Да и певец ты был бы неплохой.

Фарр опустил голову.

— Чем собираешься заняться, Эдди?

Вопрос его напугал. Но тут, на его счастье, в бар вошли двое мужчин. Гас шагнул к ним, и отвечать Фарру не пришлось.

Он взял кружку и жестом указал на кабинку в глубине зала.

Гас кивнул:

— Только не уходи, не попрощавшись.

Фарр кивнул в ответ.

Он сидел в кабинке и думал о Марти. Фарр часто о нем думал, даже во сне видел, но, хотя общался он с ним главным образом, когда оба были мальчишками, снился он ему мужчиной, таким, каким был в те времена, когда они, ожидая призыва в армию, целыми днями простаивали на улице. Тогда им и делать больше было нечего — только ждать, когда призовут, вот они и курили, болтали о всякой ерунде да отпускали шуточки в адрес проходивших мимо девушек. Марти — он держался на удивление вяло, а ведь в детстве был хулиганистый паренек, никогда не знаешь, что выкинет, — был блондин, собой хорош, девушки на него заглядывались, а он вечно над ними подшучивал, и над знакомыми, и над незнакомыми. Однажды сказал что-то непристойное одной проходившей мимо еврейской девушке, и она разрыдалась. Гас, который как раз стоял у окна, услышал, что сказал Марти, выбежал в шлепанцах на улицу и заехал ему по зубам. Марти сплюнул кровь. Фарра от одного звука этой оплеухи затошнило. Его потом наизнанку вывернуло. Тогда они все видели Марти в последний раз — он записался в армию и домой уже не вернулся. Однажды Гас получил телеграмму, где сообщалось, что его сын погиб в бою, — оправиться от потери он так и не смог.