Наиболее удачным у меня самый последний удар получился, я Гейдара достал. Так он близко ко мне не подходил, но когда меня скрутили уже, решил подойти. Думал, раз меня сразу трое держат, так уже и всё? Ха, ноги-то у меня свободны, я на этих, которые держали меня, повис (ну и что, что рука сломана? больно, пришлось потерпеть), да ногой ему по чавке. Ай, хорошо!

Это я очень здорово попал, если бы не тот мой удар ногой, меня бы там гораздо сильнее измордовали наверняка. А так я синяками отделался, вырванным клоком волос, сломанной правой рукой и выбитым левым верхним клыком. Зуб жалко. Рука-то заживёт, фиг с ней, а вот зуб жалко, он больше не вырастет. Надеюсь, Гейдару я тоже что-то выбил, удар получился хорош, даром что сапог на мне женский был. Во всяком случае, этот гад сразу же в школу убежал, в медпункт, руку себе ко рту прижимая. А по руке-то кровь текла, я заметил.

Ну, а потом началось! Охранники школьные пришли, полицию вызвали. Я думал поначалу, сейчас всех хулиганов в отделение заберут, мне руку починят. Только вот в отделение отчего-то забрали меня, а не их, и руку чинить мою вовсе не собирались. Полицейский враньё Киселёва записал и дал тому расписаться. И тот расписался на полицейской бумаге. Я ему говорю: «Ну и гад же ты, Киселёв!», а тот стоит, молчит, уши красные все, ботинки свои изучает внимательно. Потом полицейский и мне бумагу суёт. «С моих слов записано верно». Расписывайся, говорит. Ага, а чем? Левой рукой я только крестик смогу нарисовать, не более. Так эта морда полицейская написала вместо меня: «Подписывать протокол отказался».

Я всё Ленку ждал, думал, вот-вот придёт, поможет. Но Ленка не пришла, Ленки не было.

Киселёва отпустили, а меня в камеру посадить хотели, как арестанта. Про руку же мою сказали, что доктор только завтра утром придёт, пока так потерпеть придётся. Блин, а больно ведь, да и рука опухла. Правда, бинт мне всё-таки дали, сам, говорят, перевяжешься как-нибудь.

Но прежде чем в камеру вести, мне умыться разрешили, а потом обыскали всего, всё что в карманах было выгребли, ремень из брюк вытащили, часы Ленкины тоже отобрали. А ещё тот полицейский, что обыскивал меня, велел и ботинки снять, их тоже осмотреть хотел. Снял что ж делать-то. Хорошо, сапоги у Ленки не на завязках, а на молнии, одной рукой снимать-надевать можно.

Ну да, я в Ленкиных сапогах гулял по Москве, а чего? Они новые совсем были, она и не носила их ни разу, ей эти сапоги на Новый Год подарили, но с размером промахнулись немного, они ей велики были. Я же брюки поверх сапог опустил и незаметно стало, что они женские, ботинки как ботинки. Но когда я в отделении из этих сапог вылез, то сразу видно стало, что обувь-то это женская, на мужской обуви цветочки розовые обычно не вышивают. А полицейский, который за столом сидел, прищурился так на меня, да и спрашивает, а чего, мол, пацан, ты в женской обуви ходишь, да часики на руке девчоночьи носишь? Блин, вот до всего ему дело есть, докопался. У меня же рука сильно болела, да и вообще устал я и зуб жалко, так что ответил я ему что-то вроде: «Чего хочу, то и ношу». Надоел.

А вот в камере я сидел недолго, ночевать мне там не пришлось. Часа полтора сидел, наверное, точно не скажу, часов-то не было у меня. Но руку я перевязать себе кое-как смог, только сильно лучше не стало от этого, всё равно больно. Неудобно ведь одной рукой-то перевязываться, нормально не затянешь повязку, а помочь некому, я один сидел.

Но через полтора часа, как я говорил уже, дверь в мою камеру открылась и вошла ко мне тётка средних лет. Вот эта самая Анна Степановна, что сегодня со мной ту дурацкую песенку про двух пап смотрела по телевизору. Пришла, и сразу мне: Сашенька, не волнуйся, я тебе помогу, я спасу, всё хорошо будет. И между делом так: «А кто твои родители?». Ага, так я ей и скажу, как же! Тётка же всё трещит, не умолкает. Из какого-то она центра охраны детства, оказывается, от кого-то они там детство охраняют.

А из полиции тётка меня действительно вытащила, тут не соврала. Полицейские даже и вещи все мои отдали, включая деньги (все три десятирублёвые монетки). Анна Степановна помогла часы мне надеть, сам бы я и не застегнул их тогда, она же всё восторгалась: «Ах, какие часики! Ах, какие миленькие!», а я думал, что на улице просто убегу от неё и дело с концом.

Чёрта лысого я удрал. Из полиции-то меня выпустили, полицейские совершенно не возражали, когда я уходил от них с Анной Степановной. Только вот на улице меня ждали уже, тётка совсем не одна была. Там два мужика рослых возле крыльца стояли курили, у них одежда такая чёрная форменная, с надписью «ОХРАНА» на спине, и автомобиль был с кузовом без окон. Вот в тот автомобиль меня и запихали. Анна Степановна с водителем ехала в кабине, а я, значит, в кузове вместе с охранниками. Два часа ехали и приехали… вот сюда приехали, где я сейчас и нахожусь, в этот самый центр охраны детства.

Зато тут доктор сразу нашёлся, руку мне осмотрел, да и гипс наложил. Сразу веселее жить стало, уже не так больно. Непонятно только, зачем он настолько подробно осматривал меня. Гипс наложил, ссадины йодом смазал, а после этого ещё часа два вместе с медсестрой измывался надо мной. В какие-то штуки медицинские совал меня, зрение проверил, на голову мне шапку железную с проводами надевал, крови чуть не полстакана для анализов выкачал, ещё длинной палочкой с намотанной на неё ваткой мне и в нос и в горло лазил. Зачем это всё? Отпустил меня этот невероятно мнительный доктор только к ночи, я уж иззевался весь там у него. Медсестра меня в палату спальную проводила, так я даже и с ребятами, соседями по палате, познакомиться тогда не смог, так спать хотел. Впрочем, они и сами к тому времени уже все спали.