Шрифт:
— Мне с ним трудно. Уж очень он знаменит.
Читатели Куприна любили. И многие, не знавшие его лично, даже как-то умилялись над ним, считали добряком, простым, милым человеком. Может быть, оттого, что писал он просто, без вывертов, которые так ненавистны широкой публике. Честно писал, не красуясь и не презирая читателя (я, мол, пишу как хочу, а если тебе не нравится, значит, ты дурак!).
— Этот офицер хорошо пишет, — сказал Толстой о начинающем Куприне. [125]
125
С. 181. — Этот офицер хорошо пишет, — сказал Толстой о начинающем Куприне. — С Толстым Куприн познакомился в Ялте в 1902 г., а в 1906 г. получил его портрет с дарственной надписью. В дневниках и письмах Л. Н. Толстого, в воспоминаниях о нем, в записях Д. П. Маковицкого встречаются суждения о Куприне и его сочинениях («Поединок», «Яма», «Ночная смена» и др.). «Читаю Куприна <…> Какой бы был хороший писатель, если бы жил не во время повального легкомыслия, невежества и сумасшествия» (Из письма М. Л. Оболенской от 15 октября 1905 г. — Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. XIX–XX. М., 1984. С. 589); «Из молодых писателей нет ни одного, близко подходящего Куприну» (26 сентября 1907 г. — Лит. наследство. Т. 69, кн. 1. М., 1961. С. 116); «Что его ни раскрою, все хорошо» (июнь 1910 г. — Там же. С. 118) и др. (прим. Ст. Н.).
Куприн был настоящий, коренной русский писатель, от старого корня. Когда писал — работал, а не забавлялся и не фиглярничал. И та сторона его души, которая являлась в творчестве, была ясна и проста, и компас его чувств указывал стрелкой на добро.
Но человек Александр Иванович Куприн был вовсе не простачок и не рыхлый добряк. Он был очень сложный.
Жизнь, в которую его втиснула судьба, была для него неподходящая. Ему нужно было бы плавать на каком-нибудь парусном судне, лучше всего с пиратами. Для него хорошо было бы охотиться в джунглях на тигров или в компании бродяг-золотоискателей, по пояс в снегу, спасать погибающий караван. Товарищами его должны бы быть добрые морские волки или даже прямые разбойники, но романтические, с суровыми понятиями о долге и чести, с круговой порукой, с особой пьяной мудростью и честной любовью к человеку. Он всегда чувствовал на себе кепку, пропитанную морской солью, и щурил глаза, ища на горизонте зловещее облако, грозящее бурей.
Как-то на банкете «Возрождения» [126] , говоря тост, он назвал сотрудников газеты «товарищи матросы нашего корабля». Это было именно то, что он чувствовал.
Зверски пьяный, он травил кошку собаками, но мог бы на пожаре кинуться в огонь, чтобы спасти котенка. Может быть — тоже в пьяном виде, но не в этом дело. Дело в том, что был способен на поступок, на который не всякий добряк решится.
Внешность у Куприна была не совсем обычная. Был он среднего роста, крепкий, плотный, с короткой шеей и татарскими скулами, узкими глазами, перебитым монгольским носом. Ему пошла бы тюбетейка, пошла бы трубка.
126
«Возрождение»— газета, выходившая с 3 июня 1925 г. в Париже (ежедневная, с 1936 г. — еженедельная), издававшаяся до 1940 г. на средства нефтепромышленника А. О. Гукасова. С 1925 по 1927 г. ее главным редактором был известный историк, философ, экономист Петр Бернгардович Струве (1870–1944). С 18 августа 1927 г. и до закрытия газеты главным редактором был Юлий Федорович Семенов (1873–1947), общественно-политический деятель и журналист. (прим. Ст. Н.).
Было в нем звериное и было нежное.
Рассердится, и сразу зрачки по-звериному съежатся, жестоко и радостно. Зверь ведь радуется, когда злобно поднимает для удара когтистую свою лапу.
Для Куприна, как для зверя, много значило обоняние, запах. Он нам говорил, что «принюхивается» к людям.
— Потяну носом и знаю, что за человек.
Помню, как-то в обществе показала я ему красивую даму.
— Что скажете, Александр Иванович, правда, хороша?
Ответил отчетливо и громко:
— Дура собачья. У нее от морды редькой пахнет.
Любил духи «Роз Жакемино» до блаженной радости. Если надушить этими духами письмо, будет носить его в кармане без конца…
Любил и понимал зверей.
Пока был здоров, бегал по утрам в Булонский лес смотреть на верховых лошадей. Интересовался не столько статями породистых коней, сколько красотой, игрой мускулов, нарядным шагом, атласистым волосом. Любовался по-звериному.
Как-то Алексей Толстой сказал:
— Совсем мы мохом обросли. Видел сегодня Куприна. Сидит, гладит рыжего кобеля и счастлив.
Был ли он уж так счастлив — не знаю, но что общение со зверями было всегда для него радостью, в это верю.
Последние годы, когда он хворал и редко выходил из дому, была у него кошка. Он с ней много разговаривал. Как-то зашедшие к нему друзья застали его очень расстроенным.
— Все сегодня с утра не клеится. Гонорар в газете сбавили, кошка чего-то на меня дуется, не понимаю отчего. Доктор запретил пить кальвадос [127] и велел лежать. Все не клеится. Но чего кошка-то обиделась?
127
С. 182. Доктор запретил пить кальвадос… — Кальвадос — крепкий напиток (40–45 % об.), изготовляемый путем перегонки яблочного сидра, а затем выдержки полученного спирта в дубовых бочках в течение двух-трех лет, а затем еще и в дубовых бутах не менее пяти лет. (прим. Ст. Н.).
Кошка была для него очень близким существом. Последним представителем звериного мира, который он так любил. Уезжая в Россию [128] , на парижском вокзале, усаживаясь в вагон, он больше всего заботился о кошке, волновался, не забыли ли захватить кошку. Он понимал, что жизнь его переломилась, что едет он на родину не жить, а умирать, и обеими руками держался за это последнее любимое, свое звериное.
— Где кошка? Дайте же мне кошку!
С А. И. Куприным встретилась я в самом начале моей литературной жизни, когда только что появился в газете «Новости» [129] мой святочный рассказ. И вот у кого-то за ужином моим соседом оказался Куприн.
128
Уезжая в Россию… — Имеется в виду возвращение Куприна на родину в мае 1937 г. (прим. Ст. Н.).
129
С. 183…. в газете «Новости»… — Издавалась публицистом и драматургом Осипом Константиновичем Нотовичем (1849–1914). (прим. Ст. Н.).
— Это не вы ли написали рассказ у Нотовича?
— Я. А что?
— Очень скверный рассказ, — убежденно сказал он. — Бросьте писать. Такая милая женщина, а писательница вы никакая. Плюньте на это дело.
Куприн был крепкий, сытый, с глазами веселого тигра. Посмотрела я на него и думаю — а ведь он, наверно, правду говорит. Как это ужасно. Значит, больше писать не буду.
Так бы и перестала, если бы не вмешалась в это дело моя любовь к красивым башмакам. А вмешалась она так.