Вот теперь я испугался. Испугался по-настоящему. Страх затопил меня с головой, я чуть сознание не потерял от ужаса. Кухню заполнял дым, я слышал треск огня, пожирающего стены. В крохотной кухоньке не было окон, лишь ещё одна дверь. Я подбежал и толкнул её.

Она была заперта.

Отчаянно крутя ручку, я толкал снова и снова, но дверь не подавалась. Я в ловушке! Услышав, как в гостиной взорвался телевизор, я сообразил, что, врываясь в горящий дом, сделал самую большую ошибку в своей жизни. И вот тогда это и случилось.

Я обмочил штаны.

Да, всё верно — я обмочил штаны, и мне не стыдно! Через несколько минут мне предстояло умереть в огне. Ничья психика не выдержала бы такого стресса.

Как бы там ни было, я тогда даже не отдавал себе в этом отчёта — до того был занят, пиная проклятую дверь. И вдруг, ни с того ни с сего, я просто повернул ручку и потянул, вместо того чтобы толкать. Дверь открылась.

«Какой же я дурак!» — подумал я. Это же надо быть таким идиотом, чтобы зажариться насмерть, а всё потому, что я толкал дверь, вместо того чтобы тянуть!

Я выскочил из кухни, захлопнул за собой дверь и оказался в круглой комнате перед винтовой лестницей со стёртыми деревянными ступенями. Я находился в основании маяка.

Позади меня оглушительно взревело пламя, и я понял, что кухня стала достоянием истории; вовремя же я оттуда выбрался. Там, где я теперь стоял, не было ни окон, ни дверей — только старая винтовая лестница. Мне ничего не оставалось, как направиться по ней.

Добравшись до верха, я оказался внутри грязной стеклянной будки — их, насколько мне известно, по-правильному называют «световой камерой», а в обиходе просто «фонарь» — в центре которой стояло собственно световое устройство, не зажигавшееся уже лет сто.

Я сразу увидел Тайсона. Фонарь снаружи огибал узкий уступ, ограждённый перилами; вот на этом уступе и сидел Тайсон, сжимая что-то в руках и раскачиваясь взад-вперёд. Он тоже меня заметил. Я шагнул из фонаря на уступ. Тайсон поднял голову. Его глаза покраснели от слёз, мои — от дыма. Он схватил что-то, валяющееся рядом — кажется, кусок кирпича — и метнул в меня, попав в плечо. Я постарался не заострять внимание на боли.

— Пошёл вон! — выкрикнул он сквозь слёзы. — Убирайся!

И опять что-то швырнул — на этот раз, по-моему, осколок стекла. Я пригнулся, и осколок просвистел через поручни.

— Ненавижу тебя! — заверещал Тайсон. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Чтоб ты сдох! Я хочу, чтобы ты... вообще никогда не рождался на свет!

Я медленно приближался к нему, он отодвигался, продолжая прижимать к груди какую-то вещицу.

— Тайсон, — сказал я, — огонь уже почти подобрался сюда! Надо придумать, как спастись!

— Нет! Я останусь здесь. Прыгай, если хочешь, мне наплевать!

— Тайсон, я пытаюсь тебе помочь!

— Ага, как же, помочь он пытается!

Я протянул ему руку, но он отвернулся, оберегая от моего прикосновения свою драгоценность.

— Нет! Ты не заберёшь у меня ещё и это!

Он вскочил и побежал вокруг фонаря, я устремился за ним. Так мы и бегали кругами, пока я его не настиг. Он обернулся и бросил в меня то, что прижимал к себе, угодив мне прямо в лоб. Я опять постарался не обращать внимания на боль.

— Ну и забирай! — завопил он. — Забирай, забирай, мне наплевать, наплевать..

Он упал на колени, зарыдал и принялся раскачиваться, а я взглянул на то, чем он кинул в меня. Это была фотография в рамке — та самая, с ним и его родителями; единственная вещь, которую Тайсон взял с собой, прежде чем поджечь дом. Я опустился на колени рядом с ним. Он плакал так, как никогда ещё не плакал.

— Ну что ты пристал ко мне? — бубнил он. — За что ты меня так? За что? Ты никогда не цеплялся ко мне в школе, как другие. А теперь ты хуже всех! Ну и ладно, мне что за дело... Когда огонь доберётся сюда, будет всё равно. Потом все пожалеют!..

— Я уже жалею, Тайсон, — сказал я.

Он всё всхлипывал и всхлипывал, больше не пытался ударить меня или отогнать. Просто сидел и раскачивался взад-вперёд.

Чувствуя странную неловкость, я обнял его за плечи, как будто он был моим ребёнком. Он не перестал плакать.

— Я теперь твой друг, Тайсон, — твердил я. — Я всегда буду тебе другом. Я много наломал дров с тобой и теперь сделаю всё, чтобы ты меня простил!

— Это не я проделывал те трюки! — пробормотал он.

— Я знаю! Я был неправ.

В наступившем мгновении тишины я глянул на себя.

— Нет, ты только посмотри, — сказал я, — я обоссался!

Он метнул взгляд на мои штаны, потом посмотрел мне в глаза, и на секунду мне показалось, что на его заплаканном лице мелькнула улыбка. Я улыбнулся в ответ и сказал: