Гийон внимательно посмотрел на него, сердитое выражение лица постепенно смягчилось, граф тяжело вздохнул.

— Не надо удивляться этому после ее жизни с Ральфом. Хельвен так сильно его любила, что была почти убита, когда он стал волочиться за другими женщинами.

— Мне не нужны другие женщины! — с жаром воскликнул Адам. — У меня их и нет, не считая редких контактов, помогающих хоть как-то скрасить жизнь, пустую и горькую оттого, что она не со мной. Я понимаю, мы с Хельвен начали не лучшим образом. Но, видит Бог, я буду всю оставшуюся жизнь стараться наладить с ней хорошие отношения.

Гийон пренебрежительно фыркнул и сказал с издевкой:

— И станешь образцовым мучеником! Насколько я разобрался в последней истории, там твоей вины только наполовину. Ясное дело, подниматься наверх без приглашения — серьезно нарушить правила приличия. Однако новость, которую ты спешил донести, оправдывала такой проступок. И ведь Хельвен не закричала, что ее насилуют, эге? А если одна из служанок и расслышала какой-то крик, то ведь вряд ли его сочли зовом о помощи.

Адам откашлялся и уставился на свои руки, как будто внезапно заинтересовался их формой. Он вдруг вспомнил, как сладострастно двигалась под ним Хельвен, как он своим ртом пытался заглушить громкие стоны восторга, рвущиеся из ее груди, пока, наконец, охватившее обоих пламя страсти не смело остатки благоразумия. Жеребец и кобыла, как она потом выразилась.

Гийон покачал головой.

— Тут одному Всевышнему под силу понять тебя, Адам. Я лично не в состоянии. Ты сопровождаешь через всю Европу эту кусачую мегеру, спасаешь ее в нескольких опасных ситуациях, с искусством настоящего дипломата умудряешься без потерь проделать путь через дворы и владения множества баронов, князей и королей. И все это лишь для того, чтобы расшибить нос в столь примитивном скандале.

— Наверно, слишком долго все было просто, — Адам устало вытер лицо. — Видно, больше я не могу действовать без ошибок.

* * *

Хельвен смотрела на отца, который сбросил толстую накидку с волчьим воротником и подошел к жаровне погреть руки. Сверкнули отблески двух колец, украшавших руку графа. Одно кольцо представляло собой перстень с печатью. Печать обозначала символ власти в графстве, выраженный эмблемой: выгравированный леопард скалится на фоне замка. Другое не имело никакого смысла, кроме доказательства богатства владельца. Если бы не требования дворцового протокола, этому драгоценному предмету так и пришлось бы лежать на дне ларца. Сам ларец был столь же заброшенным предметом в хозяйстве графа, как и кольцо с драгоценным камнем. Его открывали так редко и давно, что на замке ларца даже сплел свою сеть неутомимый паучок. Хельвен отложила шитье, которое, впрочем, держала только для вида, чтобы чем-то занять руки. Она недавно заметила за собой неприятную привычку постоянно складывать пальцы в разные фигуры, выламывая их и так и сяк. Затем торопливо приблизилась к отцу.

Устало улыбнувшись, тот мягко потянул ее за косу. Это движение Хельвен помнила с самого детства, отец сотни раз шутливо дергал ее за косы, иногда вкладывая в свой жест какой-то особенный смысл: дразнящий, любящий, заговорщицкий, предупреждающий. Таких оттенков можно было назвать сотню, но Хельвен всегда чувствовала, что отец прежде всего любит ее. Глаза увлажнились, она бросилась в спасительную гавань отцовских объятий и разрыдалась на его груди, цепляясь за изумрудный бархатный камзол.

— Прости меня, папа! Если бы я знала, какие неприятности вызовет мое поведение, ни за что бы так не поступила. Я думала, Адам все равно собирается жениться, и от одного раза ничего страшного не произойдет.

— Успокойся, глупенькая, успокойся, иначе сейчас промочишь мой наряд, — нежно шептал граф, прижав губы к виску дочери. — Мне казалось, ты должна лежать. Джудит сказала, что подсыпала в вино мак, потому что тебе надо выспаться.

— Я его выплеснула на пол, когда она отвернулась, — призналась Хельвен, шмыгая носом, высвободилась из отцовских рук и заглянула в лицо. — Папа, я не хотела засыпать, пока ты не вернешься. Я должна знать, что произошло.

— Лучше бы ты все же выпила вино. — Гийон отошел от жаровни, приблизился к своему щиту, разглядывая его искромсанную и разрубленную поверхность.

— Папа, ну? — Хельвен проглотила подступивший к горлу комок, чувствуя, как ее охватывает страх.

— Ну что, по-твоему, могло случиться? — тускло промолвил граф. — Варэн проворен, надо отдать ему должное. Он ударил первым: обвинил Адама в том, что тот оклеветал его доброе имя ложным доносом об участии в убийстве, и вдобавок предъявил иск, что Адам обманул и обесчестил тебя. Тем самым вся тяжесть доказательства выдвинутого обвинения ложится только на плечи Адама. А поскольку Варэн сам открыто поведал о приписываемом ему преступлении, это сразу снижает недоверие к нему. Генрих охотно согласился поддержать поединок между ними как вариант суда, и будь я косоглазым прокаженным, если не знаю причину такого согласия.

— Какую причину? — Хельвен не могла не спросить, хотя ее охватила внезапная слабость.

— Смертельный поединок станет замечательным зрелищем после нашего принесения присяги Матильде. Это отвлечет мысли мужчин от раздражения и злости, что их вынудили повиноваться женщине. Недовольство и ропот забудутся, когда они увидят пролитую кровь, желательно кровь Адама, так как именно он виноват в первую очередь, виноват уже тем, что способствовал прибытию Матильды. На завтра назначено принесение присяги, а на следующий день состоится суд-поединок.