В тридцатые зареченцев загнали в колхоз – стали работать сообща, "как велели", а куда денешься. Но не задалось новое житье: колхозы сначала укрупняли, потом разукрупняли и опять, в который раз, объединяли. Молодые – те, кто пошустрее и посмекалистее – отправлялись в город за лучшей долей. И то, правда, кому охота хвосты у коров крутить?

Старики умирали.

А в девяностые, когда колхоз приказал долго жить, разъехались и ленивые. Заречье опустело; разве что летом, во время школьных каникул, еще можно было встретить здесь молодых горожан-отпускников и услышать счастливый детский смех.

Ничего не осталось от прежнего Заречья. Давно затянуло ряской пруд, обмелела запруженная некогда речка, засохла ива. И, тем не менее, еще года два тому назад держащий путь в Кострому автолюбитель не мог оторвать восхищенного взгляда от возвышающегося справа от дороги холма. Там, в лучах заходящего солнца, пламенели кирпичные развалины. Издали они походили на средневековые крепостные стены и башни, оберегавшие хозяев от непогоды, зверя и лихого человека. А среди развалин то тут, то там поднимались крыши жилых домов, над трубами вился дымок, подмигивали путнику светлячки окошек…

После всех хозяйственных передряг осталось в Заречье шесть дворов. Два раза в месяц в деревню приезжает автолавка – продают хлеб, курево, соль, сахар, водку… Раз в неделю возят почту. Свет есть, радио работает, телевизор три программы ловит… Много ли старикам для жизни надо?

Фаина Михайловна, бабушка-солдатка, поселилась в Заречье в самый разгар войны. Проводив мужа-коммуниста на фронт, бежала на восток от приближающего фронта. Сначала в Иваново на ткацкую фабрику устроилась угарщицей, но, получив похоронку, занедужила и работать уже тяжело не смогла. Промаявшись с полгода по больницам и справив себе инвалидность, надумала поселиться в деревне, на воле. Деревня – не город, все ж таки легче прокормиться. Обменяла свою комнатушку Михайловна на домик в Заречье. Глянулся он Фаине сразу – за прудом, под липою, чуть наособицу от деревни. Хоть и невелик, с одной горенкой, но крепок, из местного кирпича на совесть сложен.

Повезло Фаине и с соседями – хорошие люди, да и сама Михайловна с деревенскими ладила, жила в мире и согласии. Помогали по-добрососедски друг другу и попусту не лаялись. А чего делить-то?

Хорошие соседи у Фаины: честные, работящие, совестливые…

На опушке в первом от леса приземистом одноэтажном доме с таким же, как и основная усадьба, кирпичным двором для скотины живут Филимон с женой Степанидой – тощей, плоскогрудой и косоглазой. Филя всю свою жизнь проработал в колхозной кузне – ковал коней да починял сельхозинвентарь: износившиеся плуги, бороны, сеялки. Когда колхоз развалился, какое-то время ездил автобусом в район, в Писцово. Однако ж, заскучав, не привыкший к работе по часам, Филя вскоре рассчитался и занялся домом, хозяйством. Пока на селе работал, до своего никак руки не доходили.

С тех пор так и живут в деревне безвылазно вдвоем с женой, да с кошкой. Одна радость, на лето дочка привозит из Ярославля деду с бабкой внучат: двух близняшек – четырехлеток, Маню и Ваню, да Аньку, тремя годочками старше, – белобрысую конопатую озорницу, любимицу деда.

С Алексеем Евдокимовичем, другим соседом, Фаина близко не зналась. Отставник-военный, стало быть, человек образованный, он поселился в деревне не так давно. Бывший полковник (дачник, как здесь его называют) купил кирпичный цокольный этаж по дешевке. Замечталось, видите ли, ему жить над речкою, на самой крутизне. Евдокимыч, мужик денежный, сам ломаться на строительстве не стал, а набрал бригаду таджиков-шабашников. К себе полковник строителей жить не пустил, купил для них списанный строительный вагончик, оборудованный печкой.

Прожили калымщики в этом вагончике полных два года, потеснив хранящиеся здесь же мешки с цементом и банки с краской. Теперь дом у Евдокимыча, как картинка: цоколь отштукатурен, глубокий, в рост человека, погреб кирпичом обложен, надстроенная вторым этажом мансарда желтеет брусчатыми стенами под цинковой ломаной крышей.

За ним, в таком же кирпичном, как и у всех, доме, только с прохудившейся крышей, вдвоем с непутевым сынком – тридцатилетним забулдыгой Женькой – живет Матрена, горбатая от годов старуха. Уезжал было Евгений в город, в Иваново на ткацкой фабрике слесарем работал. В общежитии койку давали. Городским чего не жить-то на всем готовом: отмантулил смену, переоделся в чистое и гуляй себе сколь хошь! Ни скотины тебе, ни птицы, ни огорода проклятущего. Но спутался малахольный Женька с бабой-пьянчужкой, и догулялись они до того, что сначала самого с работы выперли, а следом и Люська-Синюха померла, вина опившись. И привезли Женечку вечерком в Заречье Люськины зятья. Посадили Матрене под окно на лавочку ненаглядного сыночка, пьяного да сраного; хорошо хоть довезли, по дороге в канаву не сбросили. А когда очухался Женька, увидала Мотя сквозь горькие материнские слезы, что допился сыночек до полного изумления. Как дите малое сделался. Дурачок, одним словом. Дождалась, привалила матери на склоне лет радость! А что делать, не выкинешь же на помойку свою кровинушку?

Так и живут вдвоем на маткину пенсию.

Фаина, сама бездетная, Мотю жалеет. Прибежит вечерком, сама с огородом намаявшись.

– Матрена, чего у тебя лук-то, зарос? Дай, пополю.

Выполет грядку, поможет, чего по-соседски, да и всплакнут на пару.

Люта на Руси бабья доля!

В доме стариков Стрелковых, мужа и жены, что живут, не разлей вода, Фаину привечают особо, величают ласково "соседушкой". Всюду Аксинья и Никифор вместе. Двоих сынов совсем молодых на афганскую войну проводили, да так и не дождались сердешных. Пенсию на погибших, конечно, начислили, но детей ведь за те деньги новых не купишь. Похоронки, что за иконой упрятаны, на святых Егория и Ивана старики почитают; лампадку запалит Аксинья, помолится за упокой души дитяток – вот и все поминание.

А церкву в Заречье еще в тридцатые порушили; правда, сама Аксинья не помнит, мала́я еще была, мать рассказывала. Хотели разобрать на кирпич и с того кирпича склад колхозный сложить, да не дался раствор. Раньше на совесть клали, не как сейчас.

Крест и колокол сбросили оглашенные, а в церкву пустую, разграбленную, яслями разгородив, колхозных коней поставили. Никифор-то как раз и ходил за лошадьми, пока в силе был. А сейчас и на завалинку старого не выгонишь, на печи лежит.

Два бобыля: дед Перлов и дед Перов, – друзья старинные, на войне израненные, живут через дорогу от Стрелковых. Тех тоже жалко…