Шрифт:
Знала ли молодая жена Рекемчука об этой стороне его деятельности?
Видимо, да.
Вспомним хотя бы эпизод, точно совпадающий по времени с его ходками в Кишинев, когда на одесском пляже он свел знакомство с неким типом, проявившим интерес к собаке Люське, к собакам вообще. Как и следовало ожидать, он оказался секретным агентом, тотчас настрочившим донесение в Чека. Знакомство не ограничилось совместным посещением выставки служебного собаководства, а продолжилось за семейным столом, где с собачьей темы разговор переключился на лошадей, на проблемы коневодства, в частности — армейского ремонта, и жена «Журналиста», как он именовал, в своем доносе Рекемчука, вдруг оказалась особой, весьма сведущей в этой теме. «Расспрашивала обо всем исключительно она, — подчеркивал сексот, — „Журналист“ же был сдержан, говорил больше о ружьях и собаках…»
Не думаю, что моя будущая мать (именно тогда она носила меня во чреве) проявляла прыть в разговоре по наущению мужа. Нет, он не передоверял ей своих служебных обязанностей. Но, вместе с тем, этот эпизод говорит о том, что он не возражал против ее активности, пользовался ее прикрытием. Как говорят в народе, «муж и жена — одна сатана».
В более поздние годы, уже подумывая об этой книге, я иногда задавал матери вопросы, касающиеся работы моего отца в нелегальной разведке. Но она уклонялась от ответов. То ли была на всю жизнь напугана этой темой, то ли в тридцать седьмом ее крепко потрясли на допросах, как бывшую жену, и она закаялась открывать рот…
Тогда же, в самом начале восьмидесятых — измученный тоской по отцу, безвестностью, — я разыскал через Мосгорсправку адрес его последней, третьей по счету жены, Лидии Михайловны Бурштейн, которая после всего произошедшего жила в Сибири, в Красноярске, работал там режиссером на местном телевидении.
Я написал ей письмо. Она ответила.
В дальнейшей переписке я задал ей несколько важных вопросов, о которых еще будет речь.
Но она тоже была предельно сдержана: «…Командировки были от „музея“, и мы никогда их не обсуждали».
Понятно, что имелся в виду не Музей западного и восточного искусства, где в ту пору работал мой отец, а совсем иное ведомство, задания которого далеки от искусства.
Она знала, что я пишу, читала мои книги, видела фильмы, и потому старалась найти во мне хотя бы отдаленное подобие:
«…Вы же единственный кусочек драгоценного камня, который оторвался от „главного“ и живет в Вас… Черты, которые воспитал в себе Е. Т., очень редкие: выдержка, самообладание, ум, который всё, всё хотел знать и всё знал. Он до смешного добр и изысканно вежлив, этого уже не бывает ни у кого из наших современников. Вы унаследовали ли его пытливость, настойчивость, доброту? Любите ли Человека? Либо придумываете его?»
Боюсь, что она не учитывала той огранки, которую «кусочек драгоценного камня» получил в Сыктывкаре и Ухте.
Еще в ее письме был совет обратиться к известным писателям, с которыми, оказывается, водил дружбу мой отец — к Ираклию Андроникову, Иосифу Пруту. Я был знаком с ними, но они почему-то не спешили делиться со мною своими думами о былом.
Наконец, в одном из писем Лидии Михайловны прорвалась жесткая нотка: «…Спросите об этом у своей матери, она знала всё». Слово «всё» было подчеркнуто.
Я набрался решимости и спросил.
Результат можно было предвидеть.
Лишь взяв в толк, что я затеял переписку с Бурштейнихой, как величала она разлучницу, мама встала из-за стола (мы пили чай у меня на Фрунзенской) и ушла, хлопнув дверью.
Мы, наконец, прозрели.
После всех передряг и неурядиц, мы окончательно, бесповоротно разочаровались в Советской власти. Да на кой ляд она сдалась, эта власть? Со всеми своими заморочками, визгливыми лозунгами, хлебными карточками, коммунальными квартирами, полными вранья газетёнками, сексотами на каждом шагу…
Надоело.
Мы решили дать дёру. Пересечь границу, а там — за бугром — честно признавшись во всех своих заблуждениях, попросить политического убежища.
Не верите? Поражены? Думаете — сочиняю?
Так вот вам архивный документ.
«…у меня возникла мысль переправиться в Румынию для постоянной работы, разыграв перед румынами разочаровавшегося в „большевизме“ бессарабца. Моя мысль была поддержана т. Леплевским, и в феврале 1929 г. я отправился в К-поль, где явился к рум. консулу с повинной и просьбой принять во мне участие. Рум. консул ИОНЕСКУ вполне поверил искренности моего раскаяния (что видно из его отношения в рум. Мининдел — при моем деле в рум. сиг.) и обещал содействовать моему возвращению в Румынию…»
В этом тексте, написанном рукою моего отца, много сокращений, за которыми прячутся понятия весьма важные.
Так, не сразу поймешь, что город К-поль, куда отправился автор служебной записки, это — Константинополь, он же Стамбул, вторая, неофициальная столица Турции. Другое сокращение — «рум. сиг.» — обозначает румынскую службу безопасности, охранку, из чего следует, что там на беглого офицера и журналиста уже было заведено специальное досье, и что советская разведка, через своих агентов (того же Николау?), имела доступ к этой канцелярии.