Стоял теплый августовский вечер, дул легкий ветерок, насыщенный ароматом цветов и пением соловья, но Бетани не удавалось унять дрожь, хотя, забравшись в постель под грубоватые муслиновые простыни, она услышала непривычный, но странным образом успокаивающий Шелест соломенного матраца. Глэдстоун устроился на полу, рядом с постелью.

Гладя пса по шелковистой шерсти, она плотно закрыла глаза. Две скупые слезы появились на глазах, скатились к виску и исчезли в волосах.

Крепкие руки, схватив ее за плечи, посадили в постели, вырвав из объятий успокаивающего сна, — она недоуменно смотрела в темные глаза Эштона.

— Что ты здесь делаешь? — Его теплое дыхание, пахнущее солодом, коснулось ее, пальцы больно вдавились в плечи. Она поморщилась.

— Ты сделал мне больно.

Он чуть разжал пальцы, но оставался суровым. Она слегка приподняла подбородок.

— Живу здесь, Эштон.

— Не говори чепухи, это все равно что быстрого скакуна заставить работать на пашне.

Несмотря на резкость его голоса, она не отвела взгляд.

— Я обязана быть вместе с мужем, — твердо произнесла она, — где бы он ни находился.

Он так резко отпустил ее, что она упала на подушку.

— Куда ты собрался?

— Пойду на конюшню.

Бетани, соскочив на голый пол, в довершение всех бед этого злополучного дня занозила ногу и слегка поморщилась.

— Останься, Эштон.

Он с шумом выдохнул.

— Зачем?

— Ты же не можешь все время избегать меня.

— Возможно, ты приковала меня кандалами в глазах закона, но не в жизни.

Она дотронулась до него, обхватив ладонями его красивое сердитое лицо, и почувствовала, как он напрягся под ее теплыми прикосновениями.

— Не собираюсь приковывать тебя кандалами, — прошептала Бетани. — Я люблю тебя.

Он поморщился.

— В беде любой выход хорош, не правда ли, детка? — Его едкий сарказм ножом полоснул ее, проникая в сердце.

— Я говорю правду, — настаивала она. — Я действительно люблю тебя. С тех самых пор, как вернулась в Систоун. Раньше тоже любила, но не так, как сейчас.

— И именно поэтому ты флиртовала с капитаном Тэннером.

Бетани перевела взгляд на горевший в печи огонь.

— Дориан ничего не значит для меня. Я хочу тебя, Эштон.

Он схватил пальцами ее за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Почему ты не смотришь мне в глаза, когда говоришь это?

Она заморгала и замерла — слабый свет от затухающих углей в печи придал его чертам каменное, устрашающее выражение.

— Хочу тебя. Так сильно, что внутри все болит.

Холодная улыбка скривила его губы.

— Ах так, любовь моя, — проговорил он. — Тебя охватило желание, хорошо тебе известное.

Эштон слышал тяжелое дыхание Бетани.

— Знаю, ты сердишься на меня, — прошептала она, — но мне не по силам освободить тебя ни от женитьбы, ни от договора.

— И что прикажешь делать? Простить, потому что ты не можешь изменить того, что совершила?

— Возможно, еще о прощении говорить слишком рано.

— Тогда чего ты ждешь от меня?

— Я… Сегодня наша первая брачная ночь, Эштон. — Полено, зашипев, вспыхнуло в печи, осветив ее глаза: девушка казалась невинной, как котенок, и он почти смягчился… пока не вспомнил, что у нее есть коготки. Конечно, ей хочется спать с ним, вероятно, даже убедить, что ребенок, которым ее наградил Тэннер, на самом деле — исполнение его желаний…

— Итак, ты хочешь, чтобы я спал с тобой?

Она отвела взгляд.

— Да, — еле слышно произнесла она.

Он крепко сжал ее волосы.

— Не слышу тебя, любовь моя.

Бетани снова взглянула ему в глаза.

— Да, — повторила она более твердым голосом. — Хочу, чтобы ты спал со мной.

Эштон отпустил ее волосы и потянул за ленточку тонкой ночной рубашки, обнажив гладкую грудь. Потоки желания пронзили его. Пьянящий аромат исходил от ее чуть влажной кожи. К теплому запаху молодого тела примешивался жасминовый аромат духов. Против его собственной воли он испытывал сильное желание.