Пламя освободительной борьбы, зажженное «Декларацией независимости», к концу года стало слабеть, иногда грозя погаснуть. Питер Хаас, племянник Гуди, вернулся в Ньюпорт на костылях и рассказал, что потерпевшая поражение Континентальная армия покидает Лонг-Айленд. Корабли адмирала Ричарда Хау, прозванного «Черный Дик», с полчищами немецких наемников на борту, на совесть отрабатывали свои деньги, и борьба патриотов ослабевала. Брат Пегги Лиллибридж в письме из форта Тикондерога сообщил, что американская флотилия полностью затоплена на озере Шамплейн. Медленно и неумолимо англичане подавляли дерзкое сопротивление американцев, рассылая повсюду фуражные отряды, опутывая страну смертельной паутиной, пожирая продовольственные запасы. Бетани надеялась, что они снова возьмут власть в свои руки, но ее приводили в ужас новые свидетельства продолжающегося конфликта — возвращающиеся в город раненые, больные, истощенные мужчины рассказывали об ужасах войны. И все равно эти обычные люди, ставшие солдатами, оставались верными своим идеалам независимости, и в жизни английских колоний, несмотря на сокрушительные поражения Континентальной армии, тяжелые военные марши, трудности с продовольствием, происходили перемены. Герой Род-Айленда, генерал Континентальной армии Натаниэл Грин, возглавил виргинский полк — «Непослушные дети» Англии с радостью маршировали под американскими знаменами.

Все это время Эштон был спокоен и задумчив; если не уезжал по какому-нибудь секретному поручению, то много времени проводил дома, делая записи в свою записную книжку с безразличным выражением лица. После случая с хартией у него установилось шаткое перемирие с Бетани, но он разговаривал с ней неохотно и еще реже улыбался; у него пропал аппетит, в глазах появилась тревога, напряженность сквозила в каждом движении.

В один из декабрьских вечеров Бетани приготовила прекрасный пудинг. Маленький Генри, двигаясь по комнате в специальном стульчике на колесиках, то дергал за хвост терпеливого Глэдстоуна, то приближался к очагу и смотрел на огонь, как бы взвешивая, что может произойти, если дотронуться до запретного чуда. Железными щипцами Бетани вытащила пудинг из печи — душистый аромат пирога распространился по комнате. На ее лице появилась довольная улыбка: пудинг представлял собой произведение искусства из патоки, яиц, муки, смородины и имбирного корня, который ей дала Гуди Хаас.

— Неплохая работа, — весело произнесла она. Эштон, поглощенный своим дневником, казалось, не слышал ее. Бетани пересекла комнату и подняла на руки Генри, который сразу начал капризничать, поскольку его лишили возможности таскать Глэдстоуна за уши. Шум отвлек Эштона от работы, и у него сломалось перо.

— Черт возьми. — Он сорвал с носа очки. — Неужели нельзя успокоить ребенка?

Бетани, поджав губы, занялась капризничавшим сыном: посадила на детский стул, завязала под подбородком салфетку и приготовилась кормить.

— Ему уже пора есть, — объяснила Бетани.

— Похоже, что у него пропал аппетит, — хмуро заметил Эштон.

— Иди к столу, Эштон, — резко позвала она. — Пудинг остывает.

Он поднялся, но не пошел к столу, а, сорвав с крючка пальто, направился к двери.

— Я тоже еще не голоден. Пойду проверю лошадей. В последнее время Барнэби часто оставляет конюшни незапертыми, — и он быстро покинул дом, оставив после себя атмосферу гнетущей тишины.

Бетани долго смотрела на дверь, охваченная холодной дрожью, а затем повернулась к ребенку, смотревшему на нее широко раскрытыми молочно-голубыми глазами. Сев перед ним, она взяла жестяную ложку и начала кормить овсяной кашей.

— Твой папа не понимает, от чего отказался, — убеждала она малыша. — Я потратила весь день на этот проклятый пудинг, а он даже не попробовал. — Генри надул щечки и выплюнул последнюю ложку каши. Бетани вытерла ему подбородок и поднесла новую порцию. — Можно подумать, что поражения патриотов — это его личная вина, — горько сетовала она. — Бьется изо всех сил, как Атлант под тяжестью всего мира. — Ложка с кашей опрокинулась на пол. Глэдстоун подскочил и быстро подлизал кашу. — Честно говоря, — продолжался ее монолог, — твой папа, кажется, решил сражаться со всей Британской империей.

Эштон остановился у дома. Через слегка замороженное окно ему было видно, как Бетани кормит ребенка. Ее рука с ложкой методично опускалась и поднималась, при этом мать что-то объясняла малышу, и он сомневался, что беседа идет о достоинствах овсяной каши. В отличие от Кэрри и этой гарпии мисс Примроуз, жена никогда не сюсюкала с ребенком. Эштон стоял на холодном ветру, окруженный безрадостным зимним пейзажем уходящего года, и, как завороженный, смотрел на жену и маленького Генри. Напряженность исчезла, и ему захотелось улыбнуться при воспоминании, как в последнее время жена поверяла ребенку все свои сокровенные мысли, не обращая внимания на абсурдность этого. Сейчас, очевидно, ругает его отца за невыдержанность — что же, он вполне этого заслуживает. В последнее время новости не радовали, а сегодня пришла самая плохая: англичане собрались оккупировать Ньюпорт и наступали, патриоты же не могли оказать даже самого незначительного сопротивления. Эштон тяжело вздохнул. Следующие несколько дней будут очень тяжелыми. Несмотря на безнадежность ситуации, всем им нельзя сидеть сложа руки: утром Эштон и Чэпин поплывут к мысу Джудит и разведают расположение английских войск. Бетани станет задавать свои обычные вопросы, а ему, как обычно, придется выдумывать.

Эштон вошел в дом, настроение по-прежнему оставалось плохим, но гнев исчез. Снимая пальто, он обратил внимание, как напряглась спина жены, и вспомнил, что холодно и высокомерно вел себя с ней, будто во всех несчастьях есть ее вина. Его охватило раскаяние — надо смотреть правде в глаза: несмотря на разные политические взгляды, Бетани много работала по дому, стараясь создать для него уют. Аромат имбирного пудинга еще стоял в воздухе, и Эштон, вспомнив, как гордилась жена кулинарными способностями, подошел к столу и сел, заметив боль и гнев на ее лице. Он нежно взял детскую ложку из ее рук.

— Давай я покормлю его, любовь моя.

На ее лице отразилось удивление, но она ничего не сказала, а только молча наблюдала, как он общался с Генри: взяв его на руки, сел на диване у очага и стал укачивать — ему и раньше приходилось часто укладывать малыша спать, такие тихие минуты доставляли огромное удовлетворение, когда веки малыша тяжелели и тот засыпал. Но сегодня он по-иному смотрел на сына, с волнением вглядываясь в его чистые глаза; между ними все разительнее проявлялось сходство, их души стали таинственно неразрывны. Недвусмысленная угроза Синклера Уинслоу сделала маленького Генри еще более дорогим для Эштона; что-то во взгляде голубых глаз взволновало его, пробудило мысли, которым не было сил сопротивляться, и ему не оставалось ничего другого, как позволить им овладеть собой. Дрожь прошла по всему его телу — ему знакомы эти голубые глаза, форма рта, пальцев рук, ушей и подбородка: все это постоянно предстает перед ним, когда он смотрится в зеркало. Эштон сидел бледный и дрожащий, комок застрял у него в горле, он ожидал, пока сын — его сын — не заснет, а затем, осторожно уложив ребенка в кроватку, будто на деревянных ногах, подошел и встал перед женой, коснулся рукой ее щеки, заглядывая в глаза.