— Ну, погоди!.. Десять раз поклонишься Шаталову, как отец твой кланялся!

Эти последние слова Иван Данилович выкрикнул от двери. А в следующий момент оказался уже на крыльце.

Поторопился же вот почему.

После оскорбительного, главным образом для памяти отца, выкрика Шаталова Иван Григорьевич так резко вскочил из-за стола, что опрокинул табурет. И сразу же его поднял. Ну, а Ивану Даниловичу вгорячах показалось, что Торопчин табуретом замахнулся. Этого, конечно, не было, но что поделаешь, если так напугался человек.

Из темного угла раздался звонок телефона.

Иван Григорьевич поставил на место табурет. Крепко потер ладонью лоб, что делал всегда, когда волновался. Вновь продолжительнее и требовательнее зазвучал телефон. Торопчин подошел, снял трубку.

— Колхоз «Заря».

— Заснули у вас там все, что ли? — раздался в трубке недовольный голос второго секретаря райкома Матвеева. — Сводку давайте…

Хотя праздничное настроение было у всех людей колхоза «Заря», отдыхали в этот день не все.

Многие колхозники работали на своих усадьбах. Еще рано утром промчался на мотоцикле по селу председатель Федор Бубенцов. Он вообще в последние дни был чем-то озабочен и часто выезжал не то в район, не то еще куда-то.

— Не иначе наш председатель новую идею придумал.

— Он такой!

Уже большинство людей в колхозе начало относиться к Бубенцову с уважением.

Не праздновал и Брежнев. Андриан Кузьмич тоже с утра выехал на велосипеде на поле своей бригады разметить делянки. С завтрашнего дня пахари выйдут поднимать пар.

Рано ушел на конюшни и Иван Григорьевич Торопчин. Ему надо было осмотреть всех лошадей и волов, выдержавших за время сева большую нагрузку. За этим занятием и застал его секретарь партийной организации соседнего колхоза «Светлый путь» Павел Савельевич Ефремов.

Торопчину помогали Степан Самсонов и помощник старого конюха — голенастый, круглолицый, по-щенячьи нескладный Никита Кочетков.

Ефремов сел на опрокинутую бадейку, закурил, ожидая, когда Торопчин закончит обследование копыт у молодой, тощей, но веселой и вертлявой кобылки.

— Эть, кокетка!.. Стой! — покрикивал Самсонов.

— Хорош! Заводи, Никита! — звучно хлопнув кобылку по крупу, сказал Иван Григорьевич и повернулся к Ефремову. — Такие-то пироги, Павел Савельевич. Нехорошо, конечно, хвастать, а есть чем. Весь сев провели на своем тягле и ни одной животины не подорвали. Трех, правда, на глину поставил, да одному мерину глюкозу влить придется.

— Наука дает известные достижения, — ломающимся баском пояснил Никита Кочетков, уводя кобылку к станку.

С улицы донеслись перебористые звуки гармоники. Неимоверно высокий, почти писклявый, девичий голос завел:

— Ну, никак не угомонятся, — прислушиваясь к пению, одобрительно сказал Самсонов. — А ведь полгода, надо быть, не гуляли. Значит, оттянуло беду.

— Прошу, — Ефремов протянул Самсонову кисет. — Вам можно гулять.

— А у вас что — другая губерния?

— Дела другие. На вас, Иван Григорьевич, вся надежда.

— Что такое? — Торопчин с сочувствием взглянул на угрюмое лицо Ефремова.

— Худо, — Ефремов устало и безнадежно махнул рукой, — Слышали ведь небось про наше несчастье. Шесть коней пало за зиму. А и все-то заведение было четырнадцать голов. И сеялок — без одной две. Вот до чего довели колхоз, сукины дети.

— Да, а ведь до войны хозяйство было самостоятельное, — посочувствовал Самсонов. Ну тут же спросил не без ехидности: — А волов ваши, говорят, на суп потратили?

Ефремов ничего не ответил. Крепко затянулся едким махорочным дымом. Потом заговорил раздраженно:

— МТС нас еще подвела. Вспахать, верно, вспахали всё. И целины подняли четырнадцать гектаров. А на культивацию и сев тракторов не дают.

— Правильно делают! — сказал Торопчин. — Не набрали еще наши МТС полную силу. А пока всю землю по району не поднимем, не успокоимся. Нет и не будет у нас пока передышки. А почему — сам небось понимаешь.

— Меня не агитируй. — Ефремов встал, бросил окурок, зло растер его каблуком и сразу начал вертеть новую цыгарку. — Я в партию-то вступил, когда ты еще по-петушиному кукарекал. Ты попробуй бабе-солдатке вдовой, у которой ртов полна хата, а рук две, международное положение растолкуй. Ей пуд картошки дороже всех моих слов. — У Ефремова задрожали руки, посыпался мимо клочка газеты табак. — Ну, нет у меня больше никаких сил, Иван Григорьевич!