Дуся Самсонова спрыгнула с подоконника и неслышно приблизилась к столу. Кузнец Никифор Балахонов — большой, сутулый, жилистый, — оторвал от печи свою широкую спину, неловко ступая, прошел вперед и присел на краешек скамьи рядом с Анастасией Новоселовой.

— «Теперь, после перехода к мирному строительству, вопросы сельского хозяйства встали, как важнейшие задачи партии…» Как важнейшие задачи партии! — подняв от газеты голову, повторил Торопчин. — Так говорит ЦК. А что это значит, товарищи?

— Сила наступает! — обрадованно отозвался Никифор Балахонов и подтолкнул локтем Новоселову.

— Правильно. Совершенно правильно! Так разве же, имея за плечами такую великую силу, как вся партия, мы должны беспокоиться только о весеннем севе? А гидростанция? А новые скотные дворы? А сортовой участок? А весь наш пятилетний план? Что же ты, Андрей Никонович, за руководитель, если собираешься через реку плыть, а ручья боишься? Давайте вспомним, о чем в самую разруху, в девятнадцатом году, Владимир Ильич думал. Какие цели Иосиф Виссарионович перед народом ставил, когда фашист подбирался погаными руками к самому нашему горлу! Мудрость партии нашей, товарищи, в том, что сквозь самые черные тучи она солнце видит. Потому и с пути никогда не сбивалась и не собьется!

— Вот, брат, как подвел секретарь! — оглядывая повеселевшим взглядом окружающих, пробормотал непоседливый бригадир третьей бригады Камынин. И шепнул сидящему рядом Шаталову: — Давно ли Ванюшка к тебе в сад лазил за яблоками, а сейчас нам, старикам, жизнь объясняет… Ну?

— Это и нам известно, что орлы мух не ловят, — сдержанно прогудел в ответ Камынину Шаталов, — Но только не каждая птица — орел. А по нашим местам и вовсе — сорока да грач, грач да сорока.

— Да как же будет наша парторганизация поднимать колхозников на большой труд, если сама она с трещинкой? — глаза Торопчина испытующе пробежали по всем лицам, — Неужели даже среди нас найдутся люди, сомневающиеся в собственных силах? Если есть такие, пусть вот здесь, сейчас, о своих сомнениях скажут… Ну?

Никто не отозвался, но на некоторых лицах Иван Григорьевич уловил если не сомнение, то нерешительность. Спрятал почему-то от него глаза завхоз Кочетков, потупилась Новоселова, усиленно начал отирать лицо платком Камынин.

— Что же вы молчите, товарищи?

— А чего разговаривать попустому? Ведь чужой дядя за нас не посеет?

— Верные слова. Как-нибудь осилим, — зазвучали в ответ не очень уверенные голоса.

— Как-нибудь? — у Торопчина еще туже сошлись и без того почти сросшиеся брови. — «Как-нибудь» — слова копеечные. «Что посеешь, то и пожнешь» — хорошая поговорка, но и ее можно дополнить: «А хорошо посеешь — больше возьмешь!» Было бы, товарищи, желание. А силы у нас в колхозе не маленькие.

— Если работничков по домам считать, — пробурчал кто-то из сидящих сзади.

— Считать будем на поле, когда на работу выйдут все колхозники. Все до одного! — Иван Григорьевич говорил так, как будто каждое слово хотел запечатлеть в сознании слушавших.

— А выйдут?

— Что-то такого не помнится, — стараясь укрыться от взгляда Торопчина за спиной сидящего впереди, заговорил Камынин. — Бывало ходишь, ходишь, уговариваешь. У той печь не топлена, у других детей за один стол не рассадишь, третья никак не обиходит свою усадьбу. Да будь ты неладна!

— Эх, не бригадиром тебе, Александр, быть, а на церкву пятаки собирать! — вновь, порывисто поднявшись со скамьи, гневно и горячо заговорил Федор Бубенцов. — А почему у Брежнева вся бригада вперед его на поле спешит? Да и у Коренковой тоже так было. Почему Самсонова и моя Марья и в засуху по четырнадцати центнеров с гектара сняли? Ну? Молчите, бригадиры?

— Тебя разве переговоришь? — тоже озлившись, загудел Иван Данилович Шаталов. — Себя бы поучил лучше. Ведь скоро год, как из армии вернулся, а толку что? Все прицеливаешься. Неужто женины харчи слаще?

— Эх! Чем попрекнул! — горестно выдохнул Бубенцов и, сразу как-то весь обмякнув, опустился на скамью. Укор Шаталова попал, как соль в незажившую рану. Это поняли все присутствующие. Понял жесткость своих слов и сам Иван Данилович. Передохнул и забасил миролюбивее:

— Ведь тебя, Федор Васильевич, мы по работе знаем. Сам я когда-то путевку тебе выписывал в школу трактористов. А нога — не причина.

— Вот и главное, — попытался успокоить Бубенцова и Камынин, — с головой человек и на одной ноге да-а-леко ушагать может.

Но не сочувствия ждал Бубенцов. Федор Васильевич мечтал о том, чтобы люди отзывались о нем с почтением, завидовали ему так, как он завидовал своим товарищам, вернувшимся с фронта невредимыми и сейчас твердо шагавшим по родной земле.

Как бы угадывая мысли Бубенцова, Торопчин положил ему на плечо руку:

— Погоди, Федя, вздыхать. Ты свое возьмешь. — Затем выпрямился и, подминая уверенным голосом возникший было шум, сказал: — Ну что же, давайте решать, товарищи. Кто за то, чтобы заявление Андрея Никоновича поддержать перед колхозниками?