Потом, сидя у камина, я вспомнил, что скоро «день поминовения усопших», когда люди думают о мертвых и трогательно стараются почтить их память цветами, которые увядают немногим быстрее, чем воспоминания. Несправедливость и утрата рождают жажду идеальной справедливости и воздаяния, а потому люди, которых трудно заподозрить в излишней скромности, вообразили, будто вся вселенная взирает на их поступки. Можно подумать, что Бетельгейзе [21] интересно смотреть на наши жалкие подвиги и убожество! Мы судим друг друга и, взирая на ближних с самоуверенностью богов, приходим к опрометчивому выводу, что знаем их. Но разве знаем мы друг друга? «Тогда познаю, подобно тому, как я познан» – сказано в библии; это вопль человеческого одиночества, возлагающего на несуществующий потусторонний мир надежду, которую мы не смеем питать в этом мире. Но если человеческие трагедии и комедии безразличны стихиям, они чрезвычайно важны для нас; то, что постигает других, постигнет и нас самих. Мы не можем быть безразличны, дабы не перестать быть людьми; а оставаясь людьми, мы судим.

Больше года прошло с тех пор, как Немезида так жестоко покарала Гибриду в лице Констанс в самом разгаре вульгарных увеселений, вульгарность которых Констанс безуспешно пыталась прикрыть своей оригинальностью и покровительством «гениям». Разумеется, имя ее не попало в газеты, но вокруг этой истории разлилось целое море самых нелепых слухов со множеством течений и противотечений. Я прилагал все усилия, чтобы выяснить, где Констанс и что с ней сталось; однако дело было окружено тайной, и мне не удалось узнать ничего определенного. Толки все еще не улеглись, когда я должен был выехать в Нью-Йорк, где газеты уже раструбили о ее несчастье, а слухи были еще нелепее, чем в Англии. Конечно, я им нисколько не верил, а когда знакомые настаивали, чтобы я высказал свое собственное мнение, я говорил только, что Констанс – слишком заметная фигура, чтобы не стать жертвой злословия.

И лишь спустя несколько месяцев, когда я вернулся в Лондон, мне по кусочкам удалось восстановить все происшедшее и узнать судьбу Констанс. Вечером, на другой день после моего возвращения, я решил навестить Мортона. Когда все интересовавшие нас темы личного свойства были исчерпаны, я сказал:

– А теперь не объясните ли вы мне то, что до сих пор остается для меня загадкой. Какая судьба постигла Констанс после этого ужасного нападения на нее в Ист-Энде? Где она сейчас, как себя чувствует, что с ней?

Мортон удивленно уставился на меня.

– Бог мой! Да неужто вы не знаете? Мне кажется, все только об этом и говорили.

– В том-то и дело. Об этом, действительно, все только и говорили, передавали столько нелепых и противоречивых историй, что я представить себе не могу, что же все-таки случилось. Я знаю, вернее догадываюсь о том, что произошло между Констанс, Эдди и Эльси перед тем, как на бедную Констанс обрушился жестокий удар, – но что было потом? Очень ли она пострадала?

– Да, бедняжка очень пострадала. Видимо, первый удар раскроил ей череп, а второй, нанесенный осколком, страшно изуродовал ей лицо. Много дней и даже недель ее считали безнадежной, но необыкновенная живучесть помогла ей выкарабкаться.

Чувствуя, как у меня по спине забегали мурашки, я спросил:

– И она изуродована на всю жизнь?

– Сам я с ней не встречался и знаю лишь то, что рассказала мне миссис Деннингем, которая видела Констанс перед самым ее отъездом из Англии, – отвечал Мортон. – Она говорит, что от большинства ран не осталось следов, – еще бы, хирурги свое дело знают, – но все же одна щека обезображена на всю жизнь и один глаз вытек.

– Боже мой!

– Это очень печальная история, – задумчиво сказал он.

– И очень грязная, – добавил я. – Воображаю, каково иметь дело с такими людьми! Кстати, что сталось с Эльси и Эдди?

– Они пропали бесследно. То ли полиция не смогла найти их, то ли просто сочла за лучшее оставить дело без последствий, – не знаю. Во всяком случае, они исчезли. И, между прочим, сумка Констанс, в которой, безусловно, была порядочная сумма, исчезла вместе с ними.

– Вы думаете, они украли ее? Заманили Констанс в этот кабак, чтобы ограбить?

Мортон пожал плечами.

– Трудно сказать. Я скорее склонен счесть это убийством из ревности, местью со стороны брошенной любовницы. Вы ведь знаете, в ней была сицилианская кровь.

– Знаю. Но не исключена возможность, что скандал был затеян без ее ведома, с целью ограбить Констанс, а Эльси просто воспользовалась случаем.

– Что ж, вполне вероятно. Так или иначе, они исчезли и деньги Констанс – тоже. Вы знаете, что она сейчас чуть ли не бедствует?

– Не может быть!

– И тем не менее это так. Она значительно превысила свой доход и заложила большинство своих ценных бумаг в банке. Бумаги сама по себе были ненадежные и во время биржевой паники сильно упали в цене. Естественно, банк, опасаясь убытков, потребовал их реализации. Боюсь, что бедная Констанс сейчас едва сводит концы с концами, живя на какую-нибудь жалкую тысячу фунтов в год.

– Разве леди Лэчдэйл ей не помогает?

– Что вы, конечно нет! Она испугалась скандала и заявила, что не желает больше иметь с Констанс ничего общего. Но ее нельзя за это винить. Констанс всегда относилась к ней с презрением, – почему же она должна губить остаток своей жизни ради своей блудной падчерицы?

– Ведь это было бы благородно, – заметил я.

– Да, конечно. Но подобное благородство не часто встречается в жизни.

– Где же теперь Констанс? Как она живет?

– Думается мне, она мало изменилась, разве только нрав у нее стал еще более злобным и властным. Она жаждет революции, чтобы отомстить миру. Когда на Пэлл Мэлл [22] будет сооружена гильотина, она поступит в женский революционный отряд.