Командир помотал головой. Ему было страшно. Одна машина и куча вражеских стволов. Малейшая оплошность и будешь коптить небо.

– По машинам! Не дрейфь! Прикрываем!

– Есть!

Вместе с ним я прошёл в створ танка и капонира 4, он довернулся и застыл на опушке леса.

– Механик ориентиры видит?

– Видит!

– К бою, вперёд!

Самоходка двинулась вперёд, а я уставился на немецкие траншеи. Немцев в траншеях не было. УР молчал, наблюдая за одинокой машиной. Немцы не ощущали опасности. Рявкнула 75мм-ка, снег вздыбился в стороне от "238". Мимо! Ещё выстрел! Попали в горящий танк. "Дибью!" - звонко рявкнула Дэшка, "Дибью!" и раздался продолжительный разрыв, вспучивший капонир изнутри.

В траншеях стали появляться немцы. САУ довернула и пошла в сектор 11-го дота, затявкали 37-мм противотанковые пушки немцев.

– "Огонь!" - прокричал я корректировщику. Восемь "катюш" выбросили длинные дымные следы, и на позициях немцев загрохотали ярко-красные взрывы. "Дибью!", "Дибью!", "Дибью!". Капонир осел, и заговорила наша артиллерия, прикрывая отход САУ и производя артподготовку перед атакой. "238" пятился, я запросил его.

– "238" на связи!

– Развернись и уходи, ты вне зоны обстрела.

– Корму подставлять не буду!

– Хорошо, доверни вправо, на восток. Зажми правый фрикцион. Стоп, прямо! Прибавляй!

Через три минуты из САУ выбрался весь экипаж и кинулся осматривать её.

– Как по нам били! Всё просто гудело!

– Во! Пальцы менять надо! Три штуки! Как только гусеницу не порвали! Чудом ушли!
– прокричали они из-за продолжающейся артподготовки.

– Тащи стяжку и инструменты!

Ребята занялись ремонтом левой гусеницы, а остальные машины пошли в атаку. Несмотря на потери, немцы упорно сопротивлялись, заливались пулемёты, тявкали противотанковые пушки. Мы прикрыли наши "студеры" бронёй и ударили из крупнокалиберных браунингов по позициям немцев, поверх голов наступающей пехоты. Бой кончился полнейшей неожиданностью: с правого фланга появились лыжники, и послышалось нарастающее "ура": лыжные батальоны 59 армии ворвались в УР, так как немцы сняли из-за потерь оттуда пехоту. Участия 59-й армии сценарием не предусматривалось, но, тот самый "противный" корпусной комиссар Диброва оказался совсем не робкого десятка! Он возглавил марш-бросок 6-ти лыжных батальонов армии, и сам повел их в атаку сходу.

Диброва рассказал, что никого понукать на марше не пришлось: один из батальонов обнаружил массовое захоронение ленинградцев, строивших Лужский рубеж. Ему бинтовали голову, осколком зацепило, он отплёвывался кровью на снег, выбило несколько зубов, и рассказывал о том, что его бойцы поклялись над могилой: огромным противотанковым рвом, наполненном телами, что ни один немец не уйдёт живым с нашей земли. Пленных у лыжников 59-й не было. Домой возвращались по новой ледовой переправе. Тридцать пять км, и дома! Похоронили ребят. Отзвучали выстрелы салюта. Бабы ревут. Прошли в "келью", помянули всех. Вася напомнил, что у нас двое пленных, и надо вызвать особый отдел.

– Скажи дежурному, чтобы вызвал. Что там "лейб-гвардеец"?

– Последнее время плакал. Себя жалеет.

– Скорее, от бессилья. Вражина, тот ещё! Пусть приведут.

– Максим, а разве можно так обращаться с человеком?
– задала вопрос Женя.

– Хитрый вопрос, Женя! С человеком - нельзя. С врагом можно, когда сведения нужны. Ты можешь не понять, хотя, ты - врач, и знаешь, что иногда требуется сделать человеку больно, чтобы он выжил. Здесь речь шла только о тех сведениях, благодаря которым, на минах не погибли наши люди. Речь шла об их жизнях. Могу сказать только одно: удовольствия мне это не доставляет, но, иногда приходится идти на это, когда "язык" один, упрямится, а сведения нужны срочно.

– Не знаю, Максим, я бы не смогла.

– И не нужно, чтобы ты это могла. Война - не женское дело, Женечка.

Привели пленного. Рука на перевязи, медицинская помощь оказана. Стоит, поджав губы, всем своим видом выражая презрение к нам, быдлу, по его мнению.

– Мы вызвали Особый Отдел армии, и передадим Вас туда.

– В ЧеКа?

– Вы плохо понимаете по-русски?

– Я хорошо понимаю по-русски, и говорю, тоже.

– У Вас немецкий акцент.

– Я давно живу в Германии, большевики лишили меня Родины.

– Родины Вы лишили себя сами. Большевики лишили вас привилегий. Ну, да! "Конфетки-бараночки, ах, вы, лебеди-саночки!" А потом:

"Нас уже не хватает в шеренгах по восемь,

и героям наскучил солдатский жаргон,

и кресты вышивает последняя осень

по истёртому золоту наших погон."

Интересно, почему вы, считающий себя русским, служили фашистам?