Л. Б. Я не знаю, как бы можно было сделать лучше. Уверяю вас, святой отец!

О. X. Принимаю ваши уверения.

Л. Б. А мне кажется, что ни одно мое слово не кажется вам убедительным.

О. X. Не имеет никакого значения, что вам кажется. Скажите, с кем мог разговаривать этот немой, сидя на своем месте, на своей банке?

Л. Б. Он же был немой!

О. X. Если бы он не был немой?

Л. Б. С соседом справа.

О. X. Соседа справа у него не было?

Л. Б. Нет, он сидел у борта.

О. X. Они вдвоем ворочали одно весло?

Л. Б. Да, на этом галиоте было устроено так. Мне не слишком нравится эта конструкция, потому что…

О. X. Могло быть так —один гребец изо всех сил налегает, а второй только делает вид, что трудится?

Л. Б. Трудно это представить, надо, чтобы сосед на это согласился.

О. X. Кто на судне занимался раздачей пищи?

Л. Б. У нас был кашевар, а у того помощник. В обязанности помощника как раз и входило разносить еду тем, кто сам не мог за ней подойти.

О. X. Как звали помощника?

Л. Б. Не помню.

О. X. Сколько раз в день он подходил к немому?

Л. Б. Нисколько.

О. X. Не понимаю.

Л. Б. Капитан запретил ему это делать.

О. X. Почему?

Л. Б. Он велел, чтобы кормежкой каторжников занимался я, и только я.

О. X. Умный человек ваш капитан.

Л. Б. Разумеется, святой отец.

О. X. Какие еще новшества он ввел по отношению к этим семерым?

Л. Б. Да больше… нет, постойте, он запретил брить им бороды, всем.

О. X. Бороды?

Л. Б. Да.

О. X. Как вы думаете, чего именно он хотел: чтобы у них начали отрастать волосы на лице или чтобы к каторжникам не подходил брадобрей?

Л. Б. Не могу сказать.

О. X. Ладно. Теперь ответьте мне: за все время плавания у вас хотя бы раз появилось подозрение, что этот немой никакой не немой?

Л. Б. Клянусь всеми святыми, нет.

О. X. Вы ни разу не заметили, чтобы он к кому-нибудь обращался, по-своему, по-немому, или как-нибудь иначе?

Л. Б. Нет.

О. X. Не чувствовалось ли в прочих галерниках к нему чего-нибудь вроде особого почтения, уважения?

Л. Б. Нет.

О. X. И вообще было ли что-нибудь необычное в этом плавании?

Л. Б, Только особые строгости, заведенные капитаном. Прежде он был более спокойным.

О. X. О каких строгостях вы еще не упомянули?

Л. Б. Он запретил любое передвижение по палубе в ночное время.

О. X. Что это значит?

Л. Б. Это значит, что те вольнонаемные гребцы, которые днем были не прикованы, на ночь тоже садились на общую цепь. Им это не нравилось.

О. X. Почему?

Л. Б. Сидя на общей цепи, приходилось испражняться под себя, а они привыкли делать это с фальшборта в море.

О. X. Кому же разрешалось ночью ходить свободно?

Л. Б. Только капитану, офицерам и боцману.

О. X. А вам?

Л. Б. Я ночью спал в помещении под палубой. Не мог же я круглые сутки находиться на ногах!

О. X. Значит, ночью он оставался один?

Л. Б. Кто?

О. X. Здесь я задаю вопросы.

Л. Б. Простите, святой отец.

О. X. Куда направлялся ваш галиот?

Л. Б. Мы сопровождали кого-то высокопоставленного к иллирийскому побережью.

О. X. Точнее сказать не можете?

Л. Б. Нет, я был всего лишь надсмотрщиком, недавним рабом, мне не положено было что-либо знать, кроме бича и кулака.

О. X. Сколько кораблей было в вашей эскадре?

Л. Б. Три. Большой венецианский галеас, на нем находился тот, кого мы сопровождали. Галера с полным боевым вооружением, с десятью пушками и ротой солдат. Кроме аркебуз у них были даже баллисты. Лучший корабль во всем орденском флоте.

О. X. Когда вы достигли иллирийского побережья?

Л. Б. Это был вечер в канун Святого Франциска.

О. X. Это был какой-то определенный порт?

Л. Б. Нет. Небольшая тихая бухта. Возможно, на берегу находилось какое-то селенье, но я не могу сказать точно.

О. X. Вы случайно вышли к этой заброшенной бухте или таков был ваш план?

Л. Б. Святой отец, вы спрашиваете меня о вещах, о которых я не могу ничего знать,

О. X. Раз я спрашиваю, надо отвечать!

Л. Б. Не знаю.