Алиса смотрела телевизор, сидя на диване. Шла непонятная программа, в которой рассказывали о богатой американке, которая хотела сделать себе пластическую операцию и стать похожей на кошку. С тех пор как в дом провели кабельное телевидение, Алиса узнала столько всего странного, что уже не знала, что и думать о человечестве. Но, поскольку другой компании у нее не было, телевизор работал постоянно. Иногда там даже показывали то, что можно смотреть.

Телефон зазвонил, когда она уже почти потеряла надежду. Целый день она разыскивала Яна-Эрика по поводу предстоящей поездки к врачу. На этот раз она себе ничего не придумала — с ее организмом явно что-то было неладно. Но несмотря на волнение, она с нетерпением ждала поездки в больницу, как если бы это было увлекательное путешествие.

Телефон продолжал звонить. Алиса протянула руку — аппарат находился на удобном расстоянии от дивана. Убавила звук на пульте.

— Ян-Эрик?

Он начал без предисловий:

— Я нашел кое-что у отца в гардеробной, и у меня есть к тебе несколько вопросов.

Ни «здравствуй», ни «как дела». Резко и отрывисто. Ей не нравилось, когда он говорил таким тоном.

Эхо их последнего разговора еще висело в воздухе. А осуждающие взгляды Яна-Эрика продолжали прожигать ее насквозь и говорить то, о чем молчали слова:

Ты виновата в том, что сделала Анника. Это твоя ошибка, что она не захотела жить. Как мать, ты должна была ей помешать.

«А Аксель?!» — хотелось кричать Алисе. Почему он ни в чем не виноват? Это он своим эгоистичным поведением и образом жизни отнял у Анники все!

Все без исключения.

Непотопляемый крейсер, который идет напролом к славе, равнодушно глядя, как все вокруг тонут…

Но Алиса ничего не сказала. Она молча выслушала обвинения, а потом позволила Яну-Эрику уйти.

…В живых может остаться лишь тот, кто станет его частью и будет кормиться с его руки.

— Зря ты роешься в гардеробной. Ничего хорошего там нет.

— Я нашел письма какой-то Халины. Тебе об этом что-нибудь известно?

Имя как удар в диафрагму. Сколько лет она его не слышала? По негласному договору, они постарались вычеркнуть его из памяти. Но даже преданное забвению, оно росло как раковая опухоль. Прошел тридцать один год, а она так и не знала правды.

Случилось ли это лишь однажды в Вестеросе? Или продолжалось долго? В конце концов это стало Алисе все равно, и она больше не пыталась узнать правду.

Было время, когда они в горячечном дурмане пытались восстановить прежний порядок, разрушенный новой реальностью. Как заколдованные, они повторяли определенный набор действий, которым хотели оградить себя от последствий случившегося. Но как можно вернуться к жизни, если не знаешь, нужна ли она тебе?

— Нет, я ничего про эту женщину не слышала.

— Письма написаны в семидесятых. То есть это имя тебе незнакомо?

— Нет.

Значит, он хранил ее письма! Как это на него похоже! Надо как-нибудь пойти в дом — посмотреть, не оставил ли он еще что-нибудь из того, что не должно никому попасться на глаза.

— Письма были не распечатаны, так что он их даже не читал. Я просто подумал, может, тебе известно, кто она.

— Нет, неизвестно.

В третий раз она говорит «нет».

И с каждым новым отрицанием случившееся тогда проступает в памяти все отчетливее.

Все происходило будто во сне. Одна секунда перевернула всю ее жизнь. То, что было в скобках, вдруг превратилось в заглавие.

До того как в дверь позвонила Халина, все было как всегда. Не считая эпизода в библиотеке. Никто еще не знал, что обратный отсчет времени уже начался. Приближался ужин, она собиралась смотреть по телевизору сериал «Богач, бедняк». Все как обычно.

И вдруг секундная вспышка безумия.

Она ужасно испугалась. Страшно испугалась. Но не тогда, когда все случилось. И не тогда, когда Аксель побежал за Халиной в прихожую, а она, униженная, осталась сидеть в кресле и слышала, как Халина снова угрожает разрушить их жизнь. И не тогда, когда встав, и взяв тяжелый серебряный подсвечник, она направилась туда, откуда слышались сердитые голоса. И даже не тогда, когда с подсвечником в руке она стояла и смотрела на неподвижное тело Халины. Нет, в эти моменты она не чувствовала ничего, кроме удивления. Она смотрела на руки, сжимавшие подсвечник, и не понимала, ее это руки или нет. Руки действовали сами по себе. Сработал древний как само человечество инстинкт. Убить, если у тебя отнимают твое.

Оказывается, она всегда несла этот инстинкт в себе.

Ей стольким пришлось пожертвовать ради такой малости. Ради возможности великого человека. И чтобы защитить эту малость, она пошла на убийство.

Но и тогда еще ей не было страшно.

Отчаянных криков Герды она не слышала, уши были словно набиты ватой. Но по лицу Герды Алиса поняла, что произошло нечто ужасное.

Аксель склонился над Халиной.

— Что ты наделала? Что ты наделала? Что ты наделала? — повторял он как мантру. И от звуков его голоса Алису вдруг охватил страх оттого, что случилось непоправимое.