Торгни улыбался.

— Спроси об этом у себя самого, Аксель. Как низко ты готов пасть? Ты уже нырнул глубоко.

Глаза Акселя превратились в узкие щели.

— Я понимаю, ты наслаждаешься собственным превосходством, и уверяю тебя, что очень жалею, что использовал эту рукопись. Но что сделано — то сделано. Мало тебе того, что на твоей стороне правда и я буду жить в вечном страхе разоблачения? Ты представляешь, что случится, если… Мне кажется, ты и сам не захочешь таких последствий…

Но Аксель просто не представлял, что творится на душе у Торгни.

— Халина сказала: я могу делать с ее рукописью все, что хочу. По какому праву ты предъявляешь мне свои извращенные ультиматумы? Кроме того, я многое там переписал. В моей ситуации ты бы поступил точно так же.

— Так же?

— Тебе сейчас легко говорить о своей правоте, но я знаю тебя, Торгни, на моем месте ты бы сделал то же самое.

— Нет. В том-то вся и разница.

Аксель снова сел. Теперь он пытался вразумить Торгни с помощью жестов.

— Торгни, давай обсудим все как два здравомыслящих человека. Я заслуживаю презрения, я признаю это. Но я предложил тебе половину суммы премии. Иди домой и подумай над этим. Я вижу: сейчас ты слишком возбужден, чтобы мыслить здраво. Я забуду о том, что ты только что предлагал, и прощу тебя. Возвращайся домой и подумай, сколько денег стоит твое молчание.

— Мне не нужны деньги Халины.

— А что тебе нужно?

— Я уже сказал.

— Проклятье!

Аксель стукнул кулаком по столу. Торгни улыбался. Ругательства так не к лицу вежливому Акселю.

— Выбор за тобой. На твое усмотрение. Сейчас, как и всегда.

Аксель в отвращении покачал головой.

— Ты не можешь этого требовать!

— Выбирай же, нобелевский лауреат. Через минуту я отзову свое предложение.

Торгни поднял руку и посмотрел на свои наручные часы.

— Ты не понимаешь, что делаешь! У тебя рассудок помутился.

— Сорок пять секунд.

Аксель встал.

— Ты же не серьезно?

— Тридцать секунд.

Аксель закрыл глаза.

Торгни не чувствовал ничего, кроме пустоты. Злорадное удовольствие растворилось во мраке.

— Ты пожалеешь об этом, когда очнешься, Торгни.

— Десять секунд.

Аксель опустился в кресло. Секундная стрелка сделала последний шаг, и Торгни опустил руку.

— Ну что ж, Аксель, я рад, что где-то в глубине души у тебя сохранилась малая толика порядочности.

Аксель сидел, наклонившись вперед и подперев руками голову.

Торгни направился к двери. Он уже успел взяться за ручку, когда Аксель его окликнул:

— Подожди.

Мрак в душе сжался от ехидной радости. Торгни оглянулся. Аксель встал. В его глазах горело чувство, которое по праву могло соперничать с силой, поработившей душу Торгни.

— Ты не оставляешь мне выбора. Я надеюсь, ты это понимаешь.

— Выбор есть всегда, Аксель, все упирается в приоритеты.

Аксель отвел взгляд. Он почти задыхался.

— Как ты себе это представляешь?

Глухой, почти неразличимый голос.

— Это мое дело. А ты просто устрой, чтобы сегодня вечером она осталась дома одна.

Торгни посмотрел на часы.

— Идите с женой в кино или еще куда-нибудь, и Герду отправь из дома. А я останусь у тебя в кабинете, пока вы не уйдете. И не забудь виски, которым ты собирался меня угостить.

— Мерзавец.

Торгни улыбнулся.

— Что ты чувствуешь, Аксель? Прислушайся к себе, что ты чувствуешь?

Аксель стоял наклонившись вперед, опираясь руками о столешницу. Тень того, кем он когда-то был. Месть Торгни уже свершилась. Осталось довести до конца задуманное.

Бесцветным голосом, медленно, останавливаясь после каждого слова, Аксель заговорил:

— Если когда-нибудь где-нибудь пройдет слух, что, кроме меня к «Тени» имеет отношение еще кто-нибудь, я лично привлеку тебя к ответу и расскажу обо всем, что ты здесь сегодня сделаешь. Если я упаду, я потяну тебя за собой. В остальном же я хочу, чтобы ты пообещал мне исчезнуть из моей жизни, и надеюсь, что скоро ты окажешься в аду, где тебе самое место.

Торгни опустился на незаправленную кровать. Тридцать лет он прожил в этой тьме. Ни разу, ни на день она его не отпустила. Как это могло случиться? Он не знал. Он заблудился во мраке. Тридцать лет он искал оправдания, но так и не нашел. Какое-то время ему удавалось притворяться. Он отполировал реальность и скользил по ней, стараясь не думать о своей вине. Но невидимые трещины постоянно напоминали о себе. Интересно, зло всегда присутствовало в нем как часть его натуры? Или оно появилось после того, как у него все отняли? Не оставив ему ничего, кроме жажды разрушения. Слишком поздно он понял, что отомстил не Акселю, а самому себе. То, на что он оказался способен, вызывало невыносимый стыд. Слова Рагнерфельдта оказались пророческими. Считая себя мерзавцем, Торгни и жил все эти годы как мерзавец. Если очень стараешься, то результат не замедлит себя ждать.