Глаза ее наполнились слезами, она открыла сумочку в поисках платка, но его не оказалось.

— Вот салфетка, — сказала доктор Лайл, — и… не спешите.

Неожиданная чуткость только вызвала новые слезы и неловкие извинения.

— Я трачу ваше время, — пробормотала Салли.

— У нас два часа. Когда вы мне позвонили, я подумала, что нам понадобится лишний час.

— Спасибо. — Как же она ошиблась в этой женщине! — Я сейчас соберусь и расскажу вам, что случилось…

И она поведала историю Тины и карусели. О том, что произошло с Амандой, она не сказала ни слова: к Тине это не имело никакого отношения. Про Оливера она тоже ничего не сказала, называя его «он».

— Но поскольку я работаю с Тиной, миссис Грей, я, естественно, должна знать его имя.

Если бы врач была частью старого истеблишмента города, Салли никогда не сообщила бы ей имя: ее связь со смертью Оливера стала бы очевидной. Но даже и новые жители города читают газеты! Однако выхода не было.

Она очень тихо произнесла:

— Это был дядя моего мужа, Оливер Грей.

Врач ничего не сказала, ожидая, в своей манере, продолжения.

Итак, она это сделала, оставила свой отпечаток, свою метку. И Кэти Лайл может сделать с этим все, что пожелает. И даже если она ничего не сделает, понимала Салли, всегда будут другие, кто ехал по той дороге и случайно, многие годы спустя, вспомнит, что видел там ее. Или чье-то невинное, случайное замечание, несколько слов, сказанных даже ею самой… Она никогда не будет в безопасности, никогда не почувствует себя свободной.

— Да, тот мужчина, которого… который умер на прошлой неделе. Невероятное совпадение. Одно не имеет отношения к другому, — быстро добавила Салли и тут же поняла, что совершила глупость, очень большую глупость.

— А я и не думаю, что имеет, — сказала доктор Лайл.

— Нет, конечно, нет.

«Хуже и хуже. Я погибла», — подумала Салли.

— Доктор, почему Тина не сказала мне ничего, а вам все с готовностью рассказала?

— Во-первых, она рассказала не с готовностью. Когда кое-что прорвалось во время ее игры, я ухватилась за догадку и пошла от нее. Во-вторых, она не сказала вам, потому что боялась, что вы ее накажете.

— Но мы не наказываем своих детей. Как раз наоборот.

— Тина очень умный ребенок. Вы говорили ей, чтобы она не позволяла никому трогать себя, а она — по крайней мере мысленно — ослушалась вас. Кроме того, вы сами сказали, что ее запугивали, а также подкупили серебряной каруселью. Все не так просто, миссис Грей.

«Да нет, просто, — подумала Салли. — Это длинный, прямой, темный туннель, в конце которого нет света. Вот что это такое».

— Вы спросили Тину, вернется ли она ко мне?

— Вернется. Если бы вы были мужчиной, я почти уверена, что она отказалась бы, но когда я спросила, пойдет ли она играть к даме, она согласилась. Доктор Лайл, скажите мне, она когда-нибудь преодолеет это? — Голос ее задрожал.

— Она не забудет, но она может научиться, как с этим жить, а когда станет достаточно взрослой, поймет это.

— Как я заметила, вы ничего не сказали о прощении.

— Тут мы с вами попадаем в мир духовного, — улыбнулась Кэти Лайл, — а я не священник. Я только могу попытаться вылечить ее.

— Вы действительно считаете, что Тина, когда вырастет, сможет стать счастливой и… и такой же, как все люди?

Врач снова улыбнулась:

— Да, я уверена.

«Моя маленькая Тина! Я сделаю для тебя все, что в моих силах».

По дороге домой, когда Салли проезжала мимо кладбища, где покоился Оливер Грей, она подняла кулак.

— Я не хотела этого, но сделала, и ты это заслужил, Оливер Грей!

Несколько ночей подряд Салли мучили кошмары. Во сне она видела высокую крепость-тюрьму на горе и понимала, что ей показывают ее будущее. Настало время рассказать все Дэну. Она начнет с истории Аманды и перейдет к Тининой и собственной.

— Сегодня я виделась с доктором Лайл, — начала она. — Ты помнишь, мы сошлись на начале года.

— Да, помню. Хорошо. — Дэн, нахмурясь, вгляделся в ее лицо. — Бедная Сэл! Одно к одному: сначала Тина, теперь Оливер. Как жаль, что я не могу увезти тебя куда-нибудь на море, чтобы ты лежала на пляже и ничего не делала.

— Выведи меня на прогулку по снегу. Мне нужно с тобой поговорить.

Снег плотной коркой лежал под ногами, в небе сверкали звезды. Не было ни машин, ни других гуляющих, и ночь была такой тихой и чистой, что заговорить о том, что она должна была сказать, казалось актом вандализма. Тем не менее надо это сделать. И она начала: