– Именно, что черт! К дьяволу и его работы, – резко тряхнул головой Ефим Гудок. – Говоришь, ты с Угрюмова, а Ондатрия не знаешь! Работы его – татьба да мошенство, потом нам с тобой стоять на правеже, не Ондатрию. Нет уж, сами заработаем, мы ж с тобой скоморохи, не кто-нибудь! Эх, гудок бы найти… Ты на чем играешь?

– На бас-ги… Тьфу ты – на гуслях.

– Тоже неплохо.

Прибежал корчемный отрок, Егорша. Бросил на стол перед беглецами черствую лепешку да миску с каким-то неаппетитным серо-коричневым месивом, поставил пару кружек с обгрызенными краями, поклонился:

– Ешьте, пейте, гостюшки!

Постоял, просительно поморгав глазами.

– Не стой, паря, – разуверил его Ефим. – Нет у нас пока ничего и подать тебе нечего.

Обиженно фыркнув, отрок испарился.

– Капустка! – подмигнув Ивану, Ефим захватил из миски пальцами изрядный кусок месива и, запрокинув голову, положил его себе в рот. Зачавкал:

– Вку-у-усно.

Раничев брезгливо понюхал принесенную служкой капусту, попробовал на язык и сразу же выплюнул:

– Ну и гадость эта ваша заливная рыба!

А вот напиток – судя по всему, это была медвяная брага – Ивану неожиданно понравился. Пахучая, забористая, резкая. Изрядно ее было в кружице – литра два, не меньше.

– Вот, помнится, в детстве, было такое вино – «Плодово-ягодное», – опростав полкружки, довольно промолвил Раничев. – Как сейчас помню, девяносто восемь копеек стоило, еще портвейн был, «тридцать третий», по вкусу – ну в точности как эта бражка. – Фима, у них еще там такая бражка есть, а? – Иван быстро хмелел, еще бы, на голодный желудок да выпить больше литра! К тому ж он и с самого начала собирался напиться, ну а как тут не напиться, когда… когда… Что же, черт побери, произошло-то?

– Ефим, мы где?

Скоморох осоловело взглянул на него; видно, и на него подействовала брага:

– В корчме… у этого… у Ондатрия.

– Ах, в корчме… А где дичь?

– На дичь у нас гривен нет, друже! И так в долг гулеваним.

– Эт-то плохо, что в долг, – икнув, поддержал беседу Иван. – А почему в баре музыки нет, а? Ну вот скажи мне, почему? Бармен, эй, бармен!

Мальчишка с кружками – кажется, Егорша, – не поворотив нос, пробежал мимо. Помнил, змей, что нет у них пока денег. А раз нет, так чего подбегать?

– Х-хочу м-музыки! – не унимался Раничев. – И этих, как их, женщин. Чего это в баре никаких девчонок нет? Он что, для «геев», что ли? Фима, ты зачем меня в «голубой» бар привел, шельмец этакий?

– Тихо, тихо, друже, – утихомиривал его Ефим. – Неровен часть, зайдут стражники.

– Какие, на фиг, стражники? Мы с тобой сами себе стражники. И что ж тут музыки нет? Самим спеть, что ли? Интересно, есть у них тут к-караоке? Эй, бармен, бармен! Подь сюда, харя косорылая. Скажи ему ты, Фима. Скажи, нечего харю кривить и н-на музыке экономить, иначе, иначе я его в ОБЭП сдам, у меня там приятель между прочим…

– Пошто буянит? – Подошедший хозяин вопросительно взглянул на более трезвого Ефима. – Иль умаялся, сердечный?

– Не умаялся! – Раничев хватанул кулаком по столу, где-то в глубине души ощущая себя последней свиньей – никогда раньше он еще до такого состояния не напивался, хотя, что греха таить, бывало, конечно, всякое.

– Не умаялся! – Он поднялся с лавки, направляясь к хозяину корчмы. – Песен хочу, понял, ты?

Корчмарь опасливо попятился, на всякий случай подзывая служек. Потом, подумав, махнул рукой: мол, хочет, так пускай поет, жалко, что ли?

– У беды глаза зеленые, – затянул Раничев приятным, хорошо поставленным голосом. – Не простят, не пощадят…

Спорившие о чем-то мужики за соседним столом притихли. А Иван не унимался – исполнив песню, дурашливо поклонился, не замечая, как по знаку хозяина корчемный отрок Егорша заново наполнил кружки пахучей медвяной брагой. Тут и Ефим не удержался, с криком «Скоморохи мы али нет?!» велел хозяину притащить ложки, застучал об ладонь, об колено, через плечо да по столу, вскочил с лавки – да вприсядку – эх, раззудись плечо!

Рядом с ним тут же оказался Раничев, забыл и про плечо раненое:

– Эх, раз, да еще раз, еще много-много раз!

Тут и остальные мужики – а чего зря сидеть-то? Опростали кружки да тоже в пляс, да с топаньем, да с прихлопом, да с пересвистом.

Хозяин корчмы мигнул теребени – те засуетились, забегали, таскали из погреба бражку, да что там бражка – уж и до перевара дело дошло.

На торгу засобирались молодые ребята – артельные – кто-то прибежал, крикнул:

– Слышьте, у Ондатрия в корчме гулеванят! Дюже как весело.