Побросали артельные работу – некоторые и возы недогрузили – да в корчму, к Ондатрию. А там уж и пляски, и песни и на ложках игрища – веселуха, заходи, коль не трус. Ну трусов среди артельных не было – за вечер полполучки пропили. Кой-кто из хозяев-обозников за ними в корчму бросился с оглоблей да с палками – а ну выходь, грузить-то кто будет? Никто, конечно, не вышел, а корчму громить обозники опасались – про хозяина-то, Ондатрия, всякие слухи ходили. Ограбят потом обоз, ну его, Ондатрия этого, к ляду. Плюнули обозники да повернули обратно – ужо возы и сами догрузят, чай, молодые возчики имеются, только присматривать за ними надоть, как бы тоже в корчму не сбежали, собаки!

Сколько длилось веселье, Раничев не помнил – к стыду своему, напевшись да поплясав, уснул прямо на столе, положив голову на руки. Не чувствовал даже, как понесли его корчемные, за руки за ноги поволокли было в горницу…

– Куды! – зыркнул на них Ондатрий. – Во двор несите, соломки киньте, да хоть там, за амбаром, где вчерась блевали, моей брагой упившись.

– Да не пили мы, батюшка!

– Что? Ах не пили? А не ты ль, Егорша, поутру водицу в колодце прям из ведра пил с жадностию? А?! Н-на получай! Вот тебе, вот…

– Пощади, батюшка!

– Кот поганый тебе батюшка! Н-на, получи, гад премерзостный, н-на!

Окровавленный Егорша еле вырвался из объятий мстительного хозяина корчмы. Подбежав к колодцу, умылся, вытер лицо соломой, постоял немного – вроде унялась юшка – обратно в корчму не пошел, испугался, прикорнул тут же, за амбаром, на соломе, подстеленной для гостей-скоморохов. Те – упившиеся в дупель – уже давно храпели там, упершись ногами в навозную кучу. Хозяйский пес Агнец – огромный клыкастый кобель сивой масти, подбежав, принялся было лаять, да принюхавшись мотнул головой и, заскулив, убежал прочь. Чего зря лаять-то? Что он, питухов не видел?

Взошел месяц, на черном небе воссияли звезды. Недоступно-далекие, желтые, они подмигивали Егорше, словно бы утешали: ничего, мол, придет и твое время, а сейчас терпи, коль отдан к Ондатрию в услуженье. Хорошо еще так, а то б помирал с голоду под забором – отец-то с матерью давно в Орде сгинули.

Раничев проснулся рано – едва рассвело, и за крышами изб медленно поднималось солнце. Было прохладно – не холодно, а именно прохладно, как бывает ранним утречком перед жарким да знойным днем. Иван со стоном уселся, вытащив из волос солому, осмотрелся вокруг. Матерь Божия! Где это он? И что вчера было? Кажется, гуляли в каком-то кафе. С этим, новым музыкантом, Ефимом. Да, с Ефимом. Он, что ли, проставлялся? И – где гуляли? Наверное, в «Явосьме», у Макса? Иван вдруг вздрогнул, покачал головой, ясно вспомнив все, что произошло с ним вчера… и не только вчера. Вскочив на ноги, осмотрелся – низкие бревенчатые постройки, изба, покосившийся забор, за забором – высокие деревянные стены с башнями и стражей. Конец четырнадцатого века! Господи! Помолиться – знать бы как? Четырнадцатый век… А ведь это не сон, судя по всему. Стены, воины с копьями, избы. И никаких тебе автомобилей, никакого асфальта, вообще никаких признаков цивилизации… Но черт побери, как? Как такое вообще-то возможно?! Усевшись на солому, Раничев застонал.

– Возьми-ко, испей, друже.

Иван оглянулся. Перед ним стоял какой-то пацан, светленький, темноглазый, в длинной непонятного цвета рубахе, подпоясанной узким пояском, с распухшей губой и большим фиолетовым фингалом под левым глазом. Босиком. Ну натуральный гопник! Такого бы прогнать поскорее да… Гопник дружелюбно улыбался и протягивал Ивану большой деревянный корец.

Не раздумывая больше, Раничев припал губами к корцу – водица! Чистая, ледяная, аж сводит скулы.

– Спасибо, хорошо! – Напившись, он вернул корец парню. Вроде и жизнь веселей показалась. Теперь бы еще покурить. – Ты, случайно, не ку… Тьфу! Господи! Господи! Ну конечно, не курит. Откуда в четырнадцатом веке табак? Господи…

Проснулся Ефим. Заворочался на соломе – видно, жестко спалось, хреновая была солома, старая. Подняв голову, улыбнулся мучительно:

– Попить бы.

– Попей, попей. – Отрок протянул корец.

– Эй, Егорша! – распугивая утреннюю тишину, истошно заорали с крыльца. – Ты где, диавол? Иди, хозяин зовет.

– Пойду я, – погрустнел парень. – Корец опосля принесете.

– Принесем…

Иван с Ефимом переглянулись и вдруг разом захохотали, повалившись на солому и раскинув в стороны руки. Неизвестно, чего было больше в этом смехе: радости от спасения, надежды на хороший день или воспоминаний о вчерашнем?

– Хорошо вчера погулеванили, – отсмеявшись, приподнял голову скоморох. – Сегодня поищу своих. Мало ли – не все с Семеновой ватагой ушли? А ты чего намерен поделывать?

– Не знаю, – честно признался Иван. – Нет у меня здесь никого. Думал, знакомых встречу, ан нет…

– А кто у тебя тут из знакомцев-то был? – заинтересовался Ефим.

Раничев задумался, действительно – кто?

– Ну… хозяин кафе… тьфу, корчмы… есть тут одна, вернее была… Вряд ли ты его знаешь.

– А, ты про ту корчму, что сгорела прошлым летом? – Скоморох понимающе кивнул. – Да, не повезло хозяину. Хотя – он сам виноват, надо мзду платить вовремя, тогда никакой пожар не страшен, верно?

– Так-то оно так… – кивнув, протянул Раничев. – В общем, наверное, и нет здесь у меня никого.

– А ты с кем ватажничал?

– Да вот с ними…

– Так там, в старой корчме, выходит, и кто-то из скоморохов сгорел? Не слыхал. – Ефим недоверчиво покачал головой и тут же обрадованно улыбнулся: – Так ты, выходит, один-одинешенек?

– Выходит, что так, – грустно признался Иван.

– Так давай вместе ватажничать! Вон вчерась как распелись. Инструмент сыщем – заработаем изрядно.