Светлое лазурное небо расстилалось над лесами, над рекой и голубыми степными травами, отражалось в озерах и в глазах собиравших цветы девушек. Девы – босые, в одних рубашках, побросали грабли и, отдыхая, сидели на берегу реки, свесив ноги в воду, плели венки из васильков и ромашек да пели звонкие песни.

На том берегу проскакали вдруг всадники. Девушки бросили песню, встрепенулись было – бежать, да узнали своих – червлены щиты, серебристые кольчуги да выбившиеся из-под шлемов русые кудри.

– Хорошо поете, девы, – бросил им старший – с бородою черной, смешной, похожей на древесный гриб-чогу. – Возов не видали ли, с глиной аль с каменьями?

Девушки расхохотались:

– Видали один, с сеном.

– С сеном?! А куда поехал?

– Да во град, верно.

– Слыхали? – Воевода обернулся в седле, и по его знаку воины разом повернули обратно. Поскакали – заливными лугами, березовыми перелесками да горькой ковыльной степью. Пронзительно синело небо, весело сияло желтое солнце, а на лугах, под копытами коней вминались в землю цветы – васильки, колокольчики, анютины глазки.

– Войско! – крикнул вдруг кто-то из воинов. Воевода напрягся в седле, поднес руку к глазам. И правда – из березовой рощицы галопом выскочили всадники на лихих конях, в рыжих лисьих шапках и стеганых панцирях. В руках – кривые сабли да маленькие круглые щиты, за спинами луки со стрелами, кое-кто уже натягивал тетиву на скаку. Впереди, на гнедом коне, несся красавец в золотистых чешуйчатых латах, без шлема, брови вразлет, развевались на ветру черные как смоль кудри, и глаза лучились ожиданием битвы.

– Эй, соколы! – обернулся он. – А не посрамим нашу былую славу?

– Улла! Улла-Гу! – заорали всадники, закрутили над головами сабли и с дикими криками бросились вперед. – Улла-Гу! Улла!

– Стойте-ка, парни, – услыхав их крик – родовой клич одного из ордынских нойонов – придержал коня воевода. – Похоже, свои. – Присмотревшись, он узнал скачущего впереди всадника. Заорал: – Хэй, Тайгай! Хэй!

Тот прислушался. И тоже узнал, улыбнулся. Велел своим убрать луки, хлестнул коня:

– Эй, Панфил, как жизнь?

– Как наш гость? – тут же переспросил воевода.

– С гостем все хорошо, – на миг посерьезнев, тихо сообщил Тайгай. – Я проводил его до самой Сары. – Он снова улыбнулся: – Что, саранча эмира Османа еще не разрушила ваш славный городок?

– Покуда Бог миловал.

– Ну это покуда… Что ж, будем сражаться вместе! Я рад, воевода!

– Я тоже рад, бек, и знаю твое мужество и мужество твоих славных воинов.

– Улла-Гу! Улла!!!

Они понеслись к городу вместе – русские и татары, вернее, кыпчаки – дружина воеводы Панфила Чоги и отборная сотня ордынского бека Тайгая, сибарита, красавца и весельчака, по которому сохло не одно девичье сердце. С ходу пронесясь по мосту, они осадили коней у самых ворот. Отбросив улыбку, воевода хмуро смотрел, как тянутся в город возы с сеном. Знал уже – вон там, на переднем, двое. Монастырские служки – Иванко с Олехой Сбитнем везли на владычный епископский двор свежее сено. Сено! Не глину и не камни. А это значило, что о пути бегства Тохтамыша хорошо осведомлен Тимур. По крайней мере, так считал воевода, основываясь на письме, подброшенном нынче утром на наместничий двор. Почти на том же – на цвете печати – основывался и епископ Феофан, вызвавший в свою келью сразу двоих – писца Авраамку и ката. Палач уже подвесил несчастного писаря к стенке, разложил принадлежности и приступил к делу, ударив вполсилы кнутом.

Страшно заверещав, писарь признался во всем.

– А не врешь? – изумленно переспросил его Феофан. – Скоморох тебя прельстил? Ну и скоморохи-потешники. Вот уж, правду говорят – скоморошья потеха Сатане в утеху. Пора, пора разобраться со скоморохами… Отойди-ка прочь, кат… Вот что, Аврааме, спасти тебя хочу я.

– Что надобно, отче? Только скажи, все исполню. – Авраамка заплакал, роняя на каменный пол кельи крупные тяжелые слезы. – Только не вели кату…

– Не велю… – усмехнулся епископ. – Пойдешь сейчас, снесешь скоморохам еды да пития. Токмо… Сперва посыплешь вот этим. – Феофан достал из сундучка небольшую склянку.

Писец скривился:

– Так это ж… Душу не погуби, отче!

– Что? – сурово сдвинул брови епископ. – Снова к кату захотел? Ин ладно. Мне-то что? Пущай запытает до смерти. Кат!

– Нет! Нет, отче! Я согласен, согласен…

– Ну вот так-то лучше… Эх, поговорить бы с тем скоморохом как следует, да времени нету… Не ровен час – начнется…

Вздохнув, епископ посмотрел в окно, словно намеревался пронзить взглядом суровые городские стены. Времени у него, и в самом деле, не было. И ни у кого в городе не было: эмир Осман, лучший полководец Тимура, получив грамотку от Аксена, уже выстраивал в боевые порядки своих верных гулямов.

Они появились к вечеру, окружая обреченный город подковой. Полки лучших военачальников – Энвер-бека, Саим-ходжи, Бекши-оглана – рвались в бой, несмотря на близившуюся ночь; сам эмир Осман, чья ставка гордо возвышалась на холме с вырубленными остатками рощи, по обычаю, отдавал город на три дня своим воинам. Золото, серебро, богатые вещи, хорошая еда, рабы, женщины. Все это лежало перед войском эмира – протяни руку. Его надо было только взять. И что такое крепостные стены? Что такое рвы, башни, ворота? Разве сдерживали они хоть когда-нибудь ярость неистовых гулямов Тимура? Тем более сейчас, когда все слабые места обороны благодаря предателям стали известны эмиру?