– Да-да, отче. Торопиться не надо, – обернулся к ним Иван, мучительно соображая, а не занести ли в число врагов-переветников еще и писца Авраамку с палачом-катом в придачу? Пускай Феофан озадачится! По здравом размышлении, Раничев эту идею отверг – опасался уж слишком перегнуть палку. Поэтому, поклонившись уходящему епископу, только смиренно напомнил про обещанные пироги.

– Будут тебе пироги, – обернувшись, пообещал епископ, маленькие глазки его горели жестокой радостью. Он вышел, шепнул, не в силах сдерживаться: – Ну погоди, воевода! Думал меня прищучить? Ан нет, посмотрим, как сам вывернешься!

– Пироги – это хорошо. – Раничев потянулся, с удовольствием глядя, как захлопнулась за епископом дверь. – В таких случаях, правда, полагается еще банка варенья и пачка печенья… Ну да ладно, сойдут и пироги. Тебя как звать-то? – Тщательно пряча улыбку, он взглянул на писца.

– Авраам, – отозвался тот, раскладывая на столе свой нехитрый инструментарий: листы грубой бумаги воеводской выделки, чернильницу, песок и несколько остро заточенных перьев.

– Авраам. Ах, Авраам… – повторил Раничев и, злобно сверкнув глазами, строго воспросил: – А не ты ли тот самый Авраамка-писец, что в летописях про крокодилов пишет, ученых мужей смущая? А? Ответствуй, тать? Ты хоть крокодилов-то видел?

Писец побледнел:

– Так я ж со слов проверенных.

– Вот, гад! – искренне возмутился Раничев. – Со слов он. Ну чего уставился, пиши давай…

Иван еле сдерживал радость – в голову ему внезапно пришла еще одна очень неплохая идея. Епископ все ж таки прокололся, оставив его наедине с писцом.

– Со мною вместе переветничали Аксенка, боярский сын… – по слогам задиктовал Раничев. – И – Авраамка, писец.

– …и Авра… ам… – как и велел епископ, пропустив мимо ушей Аксена, по инерции записал Авраам. Потом вдруг откинул перо, поднял глаза в страхе: – Кто?!

– Ты, ты, парень! Трое нас, скоморохов, вину твою подтвердят полностью.

– Да лжа то, лжа! – Писец не на шутку испугался. – Не поверит батюшка!

– Ага, не поверит, как же! – усмехнулся Иван. – Про боярского сына Аксена поверил, а про тебя – нет?

– Не погуби! – Писец вдруг бросился на колени. Как никто другой, он понимал всю тяжесть угрозы – людей волокли на дыбу и по менее серьезным обвинениям, а то и вовсе без оных.

– Встань, Авраам, – оглянувшись на дверь, тихо произнес Раничев. – Не хочу я тебя губить. Но и ты помоги мне… Согласен?

Писец истово закивал.

– От Феофана людишки часто за городские стены ездят?

– Да, почитай, каженный день.

– Сегодня поедут?

– Должны… Иванко с Олехой Сбитнем, служки, за сеном для подворья святейшего. И язм с ними хотел, за песком да за перьями.

– Точно – за сеном? Не езди. Иванко, говоришь с Олехой Сбитнем… Ну-ну. А теперь, Авраам, слушай сюда!

Раничев еще раз обернулся и понизил голос:

– Сделаешь так…

Быстро разъяснив писцу все, что от него требуется, он устало откинулся на лавке:

– Ну все понял?

– Все.

– Тогда ступай… вернее, пиши далее. Да… – Иван вдруг ухмыльнулся: – И еще одна личная просьба: никогда не вставляй больше в летопись то, чего не знаешь. Усек?

Авраамка кивнул, сглатывая слюну.

На дворе наместника собирались к обедне. Сам Евсей Ольбекович, осанистый, седобородый, стоя на крыльце, любовался Евдоксей, дальней своей родственницей, сиротинушкой, что стояла сейчас внизу, дожидаясь домочадцев. Красивая уродилась девка – стройна, умна, ясноглаза. Давно уж заневестилась, да вот не присмотрел еще боярин жениха. Доносили верные люди – у церкви встречалась Евдокся с Аскеном, боярина Колбяты Собакина сыном. Красивый парень Аксен, ничего не скажешь, но… пустой какой-то, не сделал еще ничего для почета своего да славы. Так потому и зовут – не Аксен Собакин, а Аксен – Колбяты Собакина сын, уж Колбяту-то всякий знает. Прижимист боярин, жаден да и по характеру – себе на уме. Не такой ли Аксен? Да и – слухи ходили – не одной он девке головенку кружил. Нет, не такой жених Евдоксе нужен. Справный, хороший хозяин, человек почтительный, уважаемый, известный… О воеводе Панфиле Чоге подумывал Евсей Ольбекович. Пусть немолод воевода, вдовец, да зато человек серьезный, и самому наместнику первый во всяком деле помощник. Вот и свести б их… Да чего сводить? Он, Евсей Ольбекович, Евдоксе отца вместо, как скажет – так и будет. А Аксенку – надо слугам сказать – чтоб гнали, как увидят у церкви. Не пара он Евдоксе, не пара… Да и на совесть нечист – говорили с кем только не якшается. Про то не кто иной, как воевода Панфил очень хорошо знает, вот и поговорить с Панфилом после обедни об Аксене… и о Евдоксе тоже.

– Ну, собралась, дева? – Наместник неспешно спустился с крыльца, довольно осмотрел девушку. Умна, ой, умна – всяких нарядов есть, а в церковь оделась скромно: коричневый сарафан, летник темно-зеленый, из доброй немецкой ткани, но не на показ, неброский. На голове плат повязан, простой, синий, безо всякой вышивки, чай, не на гулянку собралась – в церковь. Умна, умна девка. Не то – жена, Прасковья Ивановна. Уж на что немолода, а приодеться любит – эвон, к церкви-то, вышла! Мониста да бусы с подвесками золотыми надеть не забыла да и платок узорчатый. Модница, чтоб тебя… Хорошо – дочки давно замужем, не видят.

– Хоть бы плат попроще надела, – заворчал боярин, да тут же и замолк под гневливым Прасковьиным взглядом – что греха таить, побаивался супружницу.

Отвернулся, подозвал Евдоксю:

– А сходи-ко дева, глянь, все ли хорошо?

Всегда Евсей Ольбекович так делал, уходя, даже и ненадолго. Без хозяйского-то пригляду, известно, и крыша прохудится, и колодец ряской затянет, и живность от бескормицы передохнет. Холопи да челядь – что? Глаз да глаз нужен. Тиун, правда, хорош – но и он, чай, не родственник. Не так жене, как Евдоксе доверял боярин – уж та, хоть и молода, да ничего не пропустит, любую неурядицу углядит, скажет.