В вечернем лиловом свете он смотрел на белую линию забора, огораживавшего их участок. «Это мы, — сказала Джолин много лет назад, помогая ему прибивать планки. — Семья Заркадес. Все увидят забор и поймут, что это наше».

Из-за поворота прибрежной дороги показалась машина, на фоне заката ее фары казались особенно яркими. Майкл смотрел, как она приближается, похожая на большую коробку. У поворота к дому машина притормозила, свернула на дорожку, потом остановилась.

Пальцы Майкла сжали холодную, облицованную белой плиткой столешницу. «Разворачивайтесь и уезжайте… Вы ошиблись адресом…»

Из машины вышел военный, захлопнул дверцу и направился к дому.

О боже!

Майкл закрыл глаза и задышал так часто, что закружилась голова.

Задребезжал дверной звонок… Какой неприятный, резкий звук…

На негнущихся ногах Майкл подошел к двери, открыл.

— Она погибла?

— Я капитан Ломанд…

— Джолин погибла?

— Она жива.

Майкл схватился за дверной косяк, испугавшись, что у него подогнутся колени.

— Простите, что явился вот так. Я знал, чтУ вы можете предположить, увидев, как я иду по дорожке, но мне не хотелось, чтобы вам позвонил кто-то чужой… Можно войти?

Майкл растерянно кивнул, подумав: «Но вы тоже чужой». Капитан переступил порог и направился в гостиную. Он вел себя так, словно уже был здесь. Вероятно, был, но Майкл понятия не имел, кто это.

Капитан остановился у дивана и, не садясь, снял фуражку. Потом с сочувствием посмотрел на Майкла.

— Несколько часов назад «Черный ястреб» Джолин был сбит.

Майкл медленно опустился на кирпичную приступку камина. За его спиной бушевало пламя, слишком близкое и горячее, но он ничего не чувствовал.

— Ее перевозят в Ландштуль, в Германию, прямо сейчас. Это самый большой в Европе американский военный госпиталь. Она в хороших руках.

— В хороших руках, — повторил Майкл, пытаясь сосредоточиться. — Но что с ней?

— Я не знаю никаких подробностей, сэр, — сказал Ломанд.

— А Тэми была с ней в вертолете?

— Да. Но в настоящее время у меня нет никакой информации о ее состоянии. За исключением того, что она жива.

— Что мне делать? Чем я могу ей помочь?

— Молитесь, Майкл. Это все, что нам всем остается. Как только появится информация, вам позвонит сотрудник Красного Креста.

Майкл опустил взгляд на свои руки и увидел, что они дрожат. С ним происходили странные, немыслимые вещи — он отчетливо слышал удары своего сердца, звук выходящего из воздуха легких, скрип балки где-то в глубине дома.

— Позже к вам приедут. Чтобы помочь, — сказал Ломанд.

Майкл не мог представить, чем ему помогут чужие люди, но не стал возражать. Внезапно слова стали внушать ему страх: о многом он не хотел ни слышать, ни думать. Ему хотелось одного: чтобы этот человек поскорее ушел.

— Мне нужно ее увидеть. — Это Майкл знал точно.

— Конечно.

Ломанд постоял еще немного, вид у него был страдальческий.

— Она боец, — тихо произнес он.

— Да. — Майкл больше не мог слушать. — Спасибо… — Он хотел обратиться к мужчине по имени, но не мог его вспомнить.

Майкл встал, прошел к двери, открыл. Он слышал, что капитан идет за ним, слышал его тяжелые шаги. Оба молчали.

У двери Ломанд повернулся к нему:

— Мы все молимся за нее.

Майкл кивнул. Сил говорить у него не было. Даже поблагодарить. Он стоял в дверях, глядя, как капитан идет по дорожке — спина прямая, фуражка прочно сидит на голове, руки по бокам.

Он утратил ощущение времени. Вот он провожает взглядом идущего к машине военного, а вот уже стоит в дверях и смотрит на пустой двор, медленно погружающийся в темноту.

За долгую карьеру адвоката Майкл много раз слышал, как жертвы и обвиняемые говорили: «Я не помню, что делал… просто мозг отключился, и все».

Теперь он понимал, как это бывает, когда разум словно захлопывается, мозг перестает работать.

Майкл медленно закрыл дверь и вернулся в теплую кухню. Он слышал только удары своего сердца, звук собственного дыхания и эти ужасные слова, повторявшиеся вновь и вновь: «…Ее сбили».

Возможно, в эту минуту Джолин умирает… совсем одна…

Он закрыл глаза, на мгновение представив, что потерял ее… Похороны, слова, чувства. Боль, даже такая сильная, не могла его остановить. Он жаждал этой боли, заслужил ее. И как он переживет худшее, если не будет готов?