Должен признаться, я почти ненавидел себя за это. Я чувствовал себя похожим на бессердечных ученых, которые заманивают самцов-долгоносиков в ловушки, пахнущие самкой в период течки, и обрекают на смерть самцов коста-риканских попугаев ара при помощи записанных на пленку криков самки, кладущей яйца. Но тем не менее я это сделал.

Прыгнув вперед, я ухватился за крышку стола и поднял его. Когда три из четырех ножек оторвались от пола, я изо всех сил швырнул в Эда стол, словно огромный угловатый диск. Правый край стола описал дугу, движение левого слегка замедлила волочившаяся по ковру ножка, а наиболее быстро двигающаяся часть — острый угол — ткнула Эда в живот, удалив бы ему аппендикс вместе с тазовой костью, если бы двигалась чуть быстрее.

Эд издал крик, в котором сочетались боль, шок, недоверие и страх. Разумеется, этот жуткий вопль не был следствием только физической боли. Эд все еще смотрел на экран, слегка склонившись вперед, и, вероятно, не видел моего рывка и не осознал, что я готовлюсь его атаковать. В таком случае, даже чувствуя страшную боль, он не понял, что я являюсь ее причиной, и приписал ее внезапной закупорке сосудов или прободению. Не знаю, успел ли Эд разглядеть, что десять шикарных девочек, вопреки тому, что он ожидал увидеть, не сбросили с себя ни трусиков, ни других предметов одежды.

Вопль сопровождался мощным выдохом, по-видимому опустошившим легкие Эда. Он так сильно наклонился, что моему правому кулаку пришлось преодолеть всего лишь фут, чтобы добраться до его подбородка.

Эд взмахнул рукой и нажал на спуск пистолета — пуля 45-го калибра пролетела рядом с моей ногой, а дуло находилось так близко, что выстрел едва не прожег мне брюки.

Эд покачнулся, тщетно стараясь удержаться на ногах, а я прыгнул к окну в передней стене. В нескольких футах от окна находилось большое мягкое кресло, а рядом с ним — маленький столик с лампой. Схватив лампу, я швырнул ее в окно, а когда стекло разбилось и осколки посыпались наружу, поднял столик и ударил им по острым обломкам, торчащим внизу у подоконника.

— Что за черт...

Это был не голос Эда, а крик Дейва Кэссиди позади меня. Повернувшись, я увидел, что он бежит по коридору, куда выходили двери его кабинета и полудюжины других комнат. Увидев меня, Дейв попытался притормозить. Я запустил в него столиком. Кэссиди пригнулся, закрыв лицо руками, но потерял равновесие и начал падать. Справа от меня Эд, напротив, обрел равновесие, но в руке у него уже не было пистолета. У меня оставалось время ухватиться одной рукой за подоконник, а другой — за раму и подтянуться.

Но когда я повернулся к окну, то увидел на экране телевизора настолько поразительную сцену, что в любой другой момент она заставила бы меня остановиться. Однако сейчас я даже не сбавил скорость. Прыгнув в окно, я поскользнулся не то на траве, не то на битом стекле и упал, но тут же поднялся и бросился к стальным воротам и находящейся за ними Роксбери-Драйв.

Мой «кадиллак» был припаркован двумя кварталами дальше, но добраться до него было парой пустяков после того, как я перемахнул через ограду. Не совсем помню, как я это проделал, но все произошло, по крайней мере, на той же скорости, что и моя первая попытка. Возможно, практика помогает достичь совершенства, а может быть, в моей крови было такое количество адреналина, тироксина и еще невесть чего, что я смог бы пройти сквозь ограду с такой же легкостью, как перебрался через нее.

Приземлившись на тротуаре, я быстро побежал к углу, чувствуя себя великолепно, если не считать мыслей о том, что в моей крови, помимо адреналина и тироксина, кипит кое-что еще.

Эти мысли преследовали меня, когда я выехал на шоссе и, пренебрегая ограничениями скорости, направился в сторону Лос-Анджелеса.

Они продолжали сверлить меня, когда я, миновав Гражданский центр и лос-анджелесское полицейское управление, свернул на шоссе в Санта-Ану, и все еще оставались у меня в голове, когда за милю до поворота на Уайлтон я, ощущая тонкую пленку пота на лице и странное ледяное напряжение под кожей, понял, что сижу в чем-то мокром. Посмотрев вниз, я обнаружил, что это лужа крови.

В течение этой краткой поездки, одолеваемый мыслями о «соке» Кэссиди, я пытался сосредоточиться на других вещах. Иногда мне это удавалось. Особенно когда я вспоминал последний взгляд на цветной телевизор в гостиной Дейва. В кадр попали все девушки, или по крайней мере большинство, уже не марширующие друг за другом, а сгруппировавшися на траве. Я заметил слева рыжеволосую Дайну, а рядом с ней маленькую, но изобилующую округлостями фигурку Ронни, однако прямо перед камерой оказалась высокая и стройная Лулу с шоколадной кожей, черными волосами и глазами, а также грудями, настолько высокими, тяжелыми и полными, что их фотографии можно было смело посылать солдатам, матросам и морским пехотинцам США, дабы помочь им выигрывать и предотвращать войны, как я подумал, впервые увидев Лулу.

Теперь же мне пришло в голову, что эти великолепные шары могут начать третью мировую войну, если только она уже не началась. Ибо за секунду до того, как кадр сменило изображение церкви Второго Пришествия с ее золотым крестом и отдаленной, но вполне узнаваемой фигурой Фестуса Лемминга у открытых дверей — тощей, угловатой и неподвижной, как крест над ней, — Лула ухватилась обеими руками за зеленый свитер и спокойно стянула его через голову.

Впрочем, я мог только догадываться, проделала ли она эту процедуру до конца, так как сцена внезапно сменилась куда менее привлекательным изображением пастора Лемминга, и американцам пришлось ограничиться зрелищем Лулу с поднятыми руками и вывернутым наизнанку свитером, скрывающим красоту ее глаз, бровей и улыбающихся губ, но одновременно подчеркивающим высоту, вес и округлость покачивающихся грудей.