Некоторое время просто молча сидел, и молча сидел, и молча сидел, и молча сидел… Мороженое растаяло. Я вообще не любил мороженое. Не любил. Мороженое. И оно растаяло. Потому что не любил. Растаяло. При чём здесь мороженое?

— А Сашу ты во сне видела, когда-нибудь?

— Кажется, нет. Где он сейчас?

Щёлкнул языком и посмотрел через проход на Арбат.

— Да он, вполне возможно, именно сейчас сюда подойдёт. Я лично нисколько не удивлюсь. А ты?

— И я не удивлюсь, — Ира поглядела в том же направлении, как будто наш общий знакомый должен появиться сию же минуту.

— Правильно, — я улыбнулся. — Куда же больше удивляться? А маму, как ты в первый раз увидела, расскажи.

— Маму? Я когда проснулась — сразу её узнала. Я её и раньше видела, до болезни. И во сне тоже. Просто сразу видно плохо было. Вот солнце видела хорошо. Я раньше только солнце хорошо видела, — и засмеялась. — А сейчас совсем на него не могу смотреть. Яркое очень. Я думала оно рядом. Рукой можно потрогать, а оно далеко.

— Ну, не так уж и далеко, — пододвинул девочке своё мороженое, — Ешь, я не хочу. Может быть оно и ближе, чем мы думаем.

— Папа говорит, что к солнцу можно долететь только на ракете.

— Вот папа твой на ракете к солнцу и полетит.

— Правда? — Ирина удивлённо выгнула брови.

— Может быть, — я оглянулся в поисках «старого знакомого». — Значит сейчас у тебя всё нормально?

— Нормально.

— Ну, и слава Бо… Уф… — осёкся на полуслове. Кому слава-то, не понятно. — Эй, друг, иди сюда, — махнул рукой «бизнесмену». — Иди, иди!

— Тот, всегда готовый к «труду и обороне», незамедлительно возник возле столика. Та же выжидательная улыбка, тот же взгляд.

— Есть хочешь?

— Да нет, нет, — замахал он руками. — Вообще-то, так сказать, я…

— На, держи, — достал из кармана рубашки деньги и протянул в его сторону. — Купи четыре бутылки пива, себе поесть, чего сам выберешь, и садись за наш стол. Хорошо?

Через пару минут он уже восседал рядом, виновато улыбаясь и не решаясь прикоснуться к тарелке с пельменями.

— Ты ешь, ешь, не стесняйся. Пиво пей, сколько выпьешь, остальное с собой заберёшь. Как зовут-то?

— Алексей. Алексей Фомич, — он аккуратно, не спеша, просунул в рот первую пельменину.

— Меня Андреем, её Ириной. Будем знакомы, что ли? — плеснул себе в стакан немного пива. — Может быть, водочки хочешь?

— Нет, нет, не нужно, — завертел он головой. — И так вон не знаю даже…

— Ну, как хочешь, — я отпил из своего стакана. — На нет и суда нет.

— Доченька ваша? — улыбнулся Алексей и кивнул на ребёнка. — Красавица. Вырастет, ещё красивей будет.

— Да нет, не дочка, подружка, — и подмигнул Ирине. — Вот как раз насчёт красоты и хотелось бы поговорить. Ты, наверное, человек грамотный. Да и повидал в жизни, по-видимому, всякое. Скажи, что же такое красота?

Алексей перестал на некоторое время жевать и оглядел нас, ища в моих словах подвох.

— То есть, как это?

— А вот как ты понимаешь, так и скажи.

— Ну, это ведь, — он откашлялся. — Кому как, наверное.

— А как тебе?

— Мне? Мне, пожалуй, когда красиво, тогда и красота.

— Когда красиво? Ну да… Слушай, а вот скажи, ты себя каким человеком считаешь, хорошим или плохим? Ирине показалось, что ты плохой.

— И правильно говорит. Плохой я. Что во мне, окромя души, хорошего есть? Ничего. Так что, правильно всё. Плохой, — Алексей услужливо улыбнулся.

— А почему, когда ты улыбаешься, глаза не улыбаются? — задала «детский» вопрос Ирина.

— Так ведь, от перенесённых тягот и лишений не улыбаются. Много слёз пролили глаза мои. Вот как.

— С Вами, наверное, плохо обращались? — девочка даже перешла на «Вы».

— Всякое бывало, всего и не упомнишь. Да и вспоминать особо не хочется.

— А душа, значит, у тебя хорошая? Добрая, видать, и светлая, — на полном серьёзе спросил. Без издёвки.

— А вот этого не тронь, — он вдруг изменился в лице. В глазах блеснуло что-то такое… Впрочем, тут же успокоился. — А как же ей быть другой? Душа — она на то и душа.