Нет, больше он не слышал и не видел твари. Но его сопровождали другие существа.

Он непрерывно сглатывал, стараясь облегчить страшную сухость в опаленном кордитом горле. Его бросало то в жар, то в холод. Он видел вещи и слышал голоса людей, которых там не было. Он переходил из одного мира в другой. Он все шел и шел.

За пределами видимости сновали белые человечки. Они галтели как маленькие обезьянки. Он видел их краем глаза. Они походили на голых детей.

Находясь в бреду, он дважды разворачивался, вставал на колени, и стрелял в деревья, где, как ему казалось, он видел что-то маленькое, бледное и щебечущее. А потом наступала тишина. Жуткая тишина, полная ожидания и смутных надежд. Пока все не начиналось снова: топот маленьких ног по сырому полу леса и крики в далеких зарослях.

У нее был приличный выводок. Молодняк злился на него за раненную «Мать». Если б он упал и потерял сознание от усталости, они бы непременно утащили его из грез и жидкой грязи в лес. Поэтому он продолжал идти, разговаривая сам с собой, чтобы отогнать их от себя.

Судя по всему, был ранний вечер, когда Люк дошел до конца дорожки и увидел небо, словно впервые за многие годы. Дорожка просто закончилась, а когда он обернулся, перед ним была лишь сплошная стена деревьев. Он словно оказался в прибрежной бухте, куда попал, выйдя из расселины в скале, или хорошо скрытой меж двух полуостровов пещеры. Он больше не видел ни конца тропы, по которой шел полдня, ни бреши в густых зарослях подлеска, высотой с человеческий рост.

Он вышел на каменистую равнину, открытую всем ветрам и туманную после дождя. Серые, зеленые ото мха, и белесые камни простирались в бесконечность. Если не считать редких маленьких берез, равнина была бесплодной и пустынной, как дно какого-то огромного высохшего океана.

В этой гнетущей тишине его охватило бескрайнее, удушающее чувство одиночества. Таким одиноким Люк не чувствовал себя еще никогда. В то же время он испытывал безумное желание брести дальше в бесконечность, мимо этих гигантских валунов. Место казалось ему странно знакомым, словно он вернулся туда, откуда пришел давным-давно. Когда рядом с ним еще были три его лучших друга.

Отойдя от опушки леса на некоторое расстояние, Люк сел передохнуть. Вздрагивая всякий раз, когда голова падала на грудь, он провалился в темно-красный сон. Он не знал сколько прошло времени. Может несколько секунд, а может пара часов. В конце концов, когда дрожь стала невыносимой, он поднялся на ноги, повесил ружье на плечо и двинулся дальше, прочь от леса.

За широким гребнем леса, похожим на чью-то вытянутую руку, Люк нашел другую дорожку. Узкую, каменистую, заросшую травой, но явно неспроста протоптанную кем-то в ландшафте из камня и серого оленьего мха. Кем-то, кто однажды уже уходил из этого страшного леса.

Люк не знал, где север, а где юг. Не знал, куда ведет дорожка, но от одного ее вида разрыдался, содрогаясь всем телом.

Он шел во тьме, дрожа от холода и не чувствуя под собой ног. В небе зажглись тонкие очертания луны и облаков. Он часто подносил к глазам руку, пока они не перестали ее различать. Забвение не длилось долго. Небо из черного стало синим, потом розовым, а потом бледно-серым.

В какие-то моменты разум прояснялся, и Люку становилось тепло. К нему приходили настолько отчетливые воспоминания, что приходилось сознательным усилием воли убеждать себя, что он сейчас не на работе, не в Лондоне, и не разговаривает с Хатчем в стокгольмском баре о книгах.

Но, топая затекшими ногами в циклическом, утомительном бреду, в какой-то нелепый момент истины Люк вдруг осознал, что работа за 863 фунта в месяц в тридцатишестилетнем возрасте больше не имеет смысла. И оставшийся невыплаченным «Нат-Вест Банку» двадцатипятитысячный кредит на развитие бизнеса, давным-давно потерпевшего крах, тоже неактуален. Не имело значения и то, что он не любит свою работу, ненавидит обоих своих коллег, что он беден как иммигранты из Финсбери-парк, что он боится рождества, потому что ему уже скоро негде будет его справлять, и что у него всего три пары обуви. Все это осталось позади. Теперь его взгляд был устремлен куда-то за горизонт и внутрь себя одновременно. Он знал, что это чувство никогда больше не вернется. Но это тоже не имело значения. Главное, что он чувствует это сейчас. Он знал, что вещи, которые удерживали его, напоминали о прошлой жизни, сортировали по определенным признакам окружающих, те вещи, к которым нужно было стремиться в прежнем мире, тоже утратили смысл.

Он был весь искалечен, покрыт грязью и кровью, а его голову все еще венчали мертвые цветы, словно удерживая воедино разбитый на куски череп. Но даже, несмотря на это, Люк испытывал какую-то необычайную легкость и эйфорию. Он был голый, а его голова светилась ярким белым светом на фоне серого, дождливого неба.

Ничто здесь не имело значения. Кроме него самого. В нем еще теплилась жизнь. Сердце билось. Воздух поступал в легкие. Ноги шли. Зная, насколько быстро и неожиданно может закончиться его жизнь, насколько ничтожна она перед этой Вселенной пространства и времени, насколько безразлична она для ее настоящих, прошлых и будущих обитателей, Люк чувствовал себя свободным. Он был одинок, но свободен. Свободен от всего и вся. Хотя бы ненадолго. И он знал, что рано или поздно такое бывает с каждым.

Конец

(с) Adam Nevill 2011

(c) Локтионов А.В., перевод на русский язык, 2014