— Люк, я напоминаю тебе, что ты здесь гость. — Локи помахал пальцем перед лицом у Люка. — Очень скоро я отдам тебя лесному Богу. Ему расскажешь свою теорию. Пока он будет рвать из тебя кишки. А потом забросит тебя на дерево, как животное. Локи ухмыльнулся.

Люк расхохотался. Смеялся, пока все его покалеченное лицо не заболело. — Говоришь, вы самая злая группа в мире? Серийные убийцы, вызывающие демона. Очень по рок-н-рольному, Локи. Ничего не скажешь. Но все это — дерьмо. Ты — фантазер. Все это чушь, достойная игры «Подземелья и Драконы», дружище. Ты вторичен.

— А ты ходячий труп, Люк. Или, точнее, лежачий.

Старуха поставила поднос рядом с кроватью. Рот Люка наполнился слюной.

— Тебе пора поесть, Люк. И хватит болтать. — Локи посмотрел на тарелку и поморщил нос. — Я хочу, чтобы тебе было лучше, мой друг. Потому что это твоя последняя трапеза.

— Можешь остановить все прямо сейчас.

— Это невозможно.

— Локи. Дай мне убежать. Дай мне шанс выбраться отсюда.

Он ухмыльнулся. — Пожалуйста, ешь. Не усложняй все. Я не такой говнюк, как Фенрис. Я не буду тебя… хм… подтрунивать.

— У моих друзей остались семьи. Я хочу снова увидеть свою собаку. Вот и все. Большего не прошу.

Локи улыбнулся. — Ты ешь. Потом мы тебя подготовим. Сейчас я оставлю тебя одного. — Он направился к двери, потом остановился и обернулся. — Эй, Люк. Если попытаешься выбраться отсюда или выкинешь какую-нибудь глупость, я разрешу Суртр резать тебя, как она хочет. Ей не терпится пустить тебе кровь, Люк. Поэтому мы с ней договорились. Я сказал ей, если Люк снова попробует сбежать, можешь отрезать ему все пальцы на ногах. Можешь уделать его в хлам. И знаешь еще что, Люк? Люк?

— Что?

— Я не шучу.

Локи оставил его наедине со старухой.

Старуха занималась приготовлениями. Люк чувствовал нежное прикосновение ее маленьких рук. Наблюдал, как ее игрушечные пальцы срезают с него грязное нижнее белье, обнажая глубоко въевшуюся в тело грязь. Когда он вздрагивал от близости больших старых ножниц к его гениталиям, она успокаивающе ворковала. Подушечки ее пальцев были грубыми и жесткими, как и ее лицо, но само прикосновение нежным, пока она обмывала ему щеки и распухший нос, гладила покрывшийся кровавой коркой лоб.

Она осторожно и аккуратно кормила его, засовывая старой деревянной ложкой теплую тушенку в распухший рот. Потом, придерживая за затылок, помогла проглотить вареную свеклу. Все порезы на лице и голове смазала какой-то черной мазью, пахнущей мхом и дождем.

Ее маленькие, похожие на обсидиановые камешки глаза смотрели из глубины невероятно морщинистого лица. Казалось, они все время улыбались, пока она обрабатывала его связанное в смердящей кровати тело. А еще в ее глазах было тепло. Подлинное тепло, и он чувствовал это. Хотя с такой же симпатией она могла относиться к любимой курице, барану или поросенку. Он значил для нее не больше домашнего животного. Он был важен и ценен, но лишь для утоления голода другого, более древнего существа.

Она вспоминала старые добрые времена. Обмывала его словно труп. Как когда-то другие старые женщины с нежными руками обмывали и одевали тела ее родных. Она жила бок о бок с мертвыми. Возможно, научилась этому ритуалу у своих, еще живых, но уже обратившихся в прах предков с чердака. А может, ей уже доводилось готовить и других бедолаг. Прежде чем отдать их тому могущественному, противоестественному существу, правящему в этих черных лесах. Отдать.

У Люка участилось дыхание. Он вспомнил другой чердак и черную морду, с влажными бычьими ноздрями. Вспомнил изношенные, но крепкие и длинные как мечи рога. Как давно жило оно в той сырой тьме? — Боже. Боже мой. Пожалуйста, — выдохнул он и попытался сесть.

Старуха подошла ближе и удержала его, нежно коснувшись лба, словно успокаивая ребенка, которому приснился кошмар.

Проглотив панику, он с радостью встретил ее руки и тихие слова, смысла которых не понимал. Ее тельце под пыльным, черным, натянутым под самое морщинистое горло, платьем было очень твердым. Но он доверчиво уткнулся ей в грудь и разрыдался.

Кости людей и зверей, остовы заброшенных домов, забытые места поклонения, все здесь было связано друг с другом. Он пришел сюда теплокровным и полным жизни, но теперь должен стать частью этого мира. И другого места в нем для него не было. Больше не было.

Здесь, среди стоячих камней, чье назначение и посыл были давно утрачены, в самой почве этого мрачного места, нечто преследовало цель, о которой не помнила уже ни одна живая душа. Он чувствовал его, пытался убежать, но оно одолело его. От одной этой мысли у него перехватило дыхание и кровь застыла в жилах.

— О, боже. О, боже.

Старуха улыбнулась. Казалось, она знала, какое сокрушительное прозрение сейчас он переживает, лежа на этой жалкой кровати из старых шкур и грязного сена.