– Так во сколько мы с вами встретимся? – вырвала мужчину из размышлений Гриппа. – Я сегодня освобожусь в пять – в полшестого. Значит, у родителей смогу быть около шести.

– Думаю, нам лучше приехать вместе. Давайте я заеду за вами в половине шестого.

– А моя машина?

– Могу потом подвезти вас обратно к университету. Или, если хотите, заберу вас из дома. Вы ведь, кажется, живете здесь неподалеку?

– Да. Точно, так будет лучше. Сейчас я напишу адрес. Как подъедете, позвоните.

Сокольский уехал.

День пошел своим чередом. Гриппа провела два семинара, пообедала в университетском кафе, поработала в библиотеке.

Время к концу дня вдруг стало тянуться на удивление медленно, события, как в замедленной съемке, еле-еле сменяли друг друга, а вот нервное напряжение росло с каждой минутой. Гриппа уже сто раз пожалела, что навязалась Сокольскому в помощницы. Тогда она искренне хотела помочь ему, но вот теперь в голову лезли всякие глупые, не связанные с расследованием мысли. А вдруг она не справится? Или скажет какую-нибудь глупость? Сделает что-то не то и все испортит? Зачем она вообще в это ввязалась? Теперь вот к родителям надо ехать. Так все было хорошо, а тут этот Сокольский…

В четыре часа Гриппа не выдержала, отменила встречу с научным руководителем и, сославшись на головную боль, унеслась домой.

Там легче не стало. До встречи оставалось еще больше часа, и девушка бессмысленно блуждала по своей маленькой квартирке, пока ее впервые в жизни не посетила мысль: а не привести ли себя в порядок?

Мысль была свежая, не рядовая. И Гриппа, быстренько приняв душ, заглянула в зеркальный шкафчик, который стараниями матери был битком набит косметикой, которой она, в общем-то, и не пользовалась. Максимум, что употребляла, это крем, тушь и иногда помаду. Теперь ей вдруг захотелось чего-то большего.

«Просто мне нечем себя занять», – убеждала себя Агриппина, чтобы не было так унизительно и стыдно самой себя.

Она порылась среди баночек и тюбиков и отыскала маску. Та была японской и явно очень дорогой, пахла вкусно, и Гриппа решилась. Густо намазала лицо ярко-зеленой субстанцией и задумалась о другой немаловажной вещи: о гардеробе.

Что будет уместнее надеть в этом случае? В нормальном состоянии Гриппа бы вовсе не стала переодеваться, но сегодня на нее нахлынуло желание поэкспериментировать. Она смело распахнула дверцы огромного, чуть не на половину комнаты шкафа. Скромный уголок в нем занимали «ее» вещи, те, которые Гриппа сама покупала и с удовольствием носила. Остальное пространство было захвачено дизайнерской одеждой, которую повесила сюда опять же мама. Девушка решительно сжала губы и выхватила наугад несколько вешалок. Выглядели вещи не так уж и пугающе. Черный брючный костюм от Шанель, синее платье от Гуччи, костюмчик от Гермес. Порывшись еще полчаса и ужасно вымотавшись, Агриппина остановилась на трикотажном платье от Гермес и высоких, за колено, сапогах от Шанель, которые кажется, называются ботфортами. К ним отыскала симпатичную сумочку и подходящую бижутерию. А в качестве верхней одежды выбрала длинное пальтишко из мягкого материала, вероятно, кашемировое, бог знает от кого. Вещи оказались удобными и неброскими. Может, зря она отказывалась их носить и демонстративно ходила в чем-то попроще, не брендовом?

Гриппа была уже одета, когда в дверь позвонили. Глянув в глазок, убедилась, что явился Сокольский, и смело распахнула дверь.

– Что это? – хриплым от ужаса голосом спросил Артем Георгиевич, покрываясь липкой испариной.

Гриппа кокетливо зарделась и как-то неловко попробовала покрутиться:

– Да, понимаете, было время, решила заскочить домой, переодеться.

– Нет, – покачал головой прокашлявшийся и пришедший в себя Сокольский, – у вас на лице.

– Что? – Девушка поднесла руку к щеке и, ощутив под пальцами шероховатую поверхность, все вспомнила. Она же хотела накраситься и сделала маску!

Агриппина стрелой метнулась в ванную. И замерла перед зеркалом! На лице красовалась кошмарная буро-сиреневая корка! Вид был такой, словно вместо лица у нее огромный синяк трехдневной давности. Только почему зеленая маска изменила цвет? Гриппа все удивлялась странной метаморфозе, стараясь смыть эту дрянь. А дрянь засохла намертво и смываться не желала. Через двадцать минут девушка выпала из ванной с красным, как после бани, лицом. То ли от стыда, то ли из-за маски.

Сокольский сидел в комнате и смотрел телевизор. Хорошо, что у нее в комнате всегда царит идеальный порядок, хоть тут краснеть не надо. Не успела Гриппа порадоваться своей педантичности, как тут же увидела раскиданные на полу вещи, в которых она вернулась с работы. Там же валялось белье. Агриппина едва удержалась от того, чтобы не стукнуться лбом о косяк с досады. Все, больше никаких попыток превратиться в светскую львицу, ее амплуа – «серая мышь». В нем она счастлива, его и следует придерживаться.

Проглотив горечь позора, Гриппа вошла в комнату и мертвым голосом сообщила:

– Я готова.

Сокольский кивнул, и они поехали.

Артем молча рулил, лавируя в плотном потоке транспорта. Наследница миллионов сидела рядом, поджав губы и не удостаивая его беседой. Все же она ненормальная. Может, у нее раздвоение личности? Сегодня утром вела себя как нормальный, живой человек, и вот опять, извольте радоваться, «невеста императора».

До усадьбы Начинкиных оставалась пара километров, и Артем, пересилив себя, прокашлялся, обратился к спутнице:

– Вы уже подумали, как будем действовать?

Гриппа вздрогнула от неожиданности. Всю дорогу она думала только о засохшей маске и разбросанных трусах. И теперь ляпнула первое, что пришло в голову:

– А родители уже дома?

– Нет. Вольдемар Сигизмундович улетел в Австрию, а Елена Сергеевна будет поздно.

– Прекрасно. Пройдем в кабинет, вызовем Лизу, и я с ней побеседую.

– Это все?

– Ну да. А вы что планировали?

– Ничего. Надеюсь, вы знаете, что будете говорить?