Под утро Сашка все-таки уснул, а Лена, прижавшись щекой к его груди, смотрела на струившийся в окно солнечный свет и шептала молитву. В Бога она сроду не верила, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Молилась искренне, даже исступленно, умоляя уберечь любимого от беды и помочь им встретиться вновь. Она и слов-то не подбирала, обращаясь к Всевышнему, слова находились сами по себе, и были в них вера, надежда и любовь — остальное Спасителю без надобности…

В дверь гостиной легонько стукнули, и на пороге появился хозяин квартиры.

— Ребятки, подъем. — Он скрылся в ванной, на ходу подтягивая тренировочные штаны. Сашка проснулся мгновенно, сел, перехватил напряженный взгляд Лены и улыбнулся:

— О-о, солнышко. Значит, день будет удачным.

За наскоро приготовленным Леной завтраком Зуб обратился к майору с просьбой:

— Кстати, нельзя ли у вас стволом разжиться?

— А из чего ты на Круглой целый взвод уложил? — поразился хозяин, уверенный, что гость таскает с собой как минимум ручной пулемет.

— Потерял, — туманно пояснил Сашка. — Так поможете?

— Дожился майор милиции, — вздохнул майор. — Деньги-то у тебя есть?

— А что?

— Ствол денег стоит. Шеф просил, но чтоб вооружать тебя, разговора не было. Короче, пятьсот баксов, и получишь пистолет. Правда, всего одна обойма, но машинка хорошая. «Чешская зброевка» калибра семь шестьдесят пять. Бьет как тэтэшник, даже лучше.

Сашка достал из куртки бумажник и отсчитал пять зеленых стольников. Майор спрятал деньги в карман, слазил в платяной шкаф, извлек из старой обувной коробки черный длинноствольный пистолет и, тщательно потерев носовым платком, передал его Зубу.

Убедившись, что оружие в идеальном состоянии, Сашка заткнул пистолет за пояс и сразу почувствовал себя увереннее.

— Пора. — Майор допил кофе и встал из-за стола, приглашая гостей в прихожую.

Прощались в подъезде. Майор прогревал двигатель своей «восьмерки», а Сашка с Леной прижались друг к другу и никак не могли разъединиться. Наконец майору надоело ждать, и с улицы донесся нетерпеливый короткий сигнал.

— Код не забудь. И ключ не потеряй. — Сашка понимал, что говорит совсем не то, но никакие слова не смогли бы передать его состояние. Лена, судя по всему, держалась из последних сил и готова была разрыдаться вновь.

— Не вздумай плакать. — Сашка легонько отодвинул ее от себя. — Иди. Я тебя отыщу…

По ярко освещенной солнцем улице недавно проснувшегося большого города шел человек. Шел, сжимая в кармане взведенный пистолет, готовый к любой неожиданности, спокойный и уверенный в себе. Ему объявили войну, поставили вне закона, что ж, он тоже объявляет войну, а законы? Законы, принятые государством, а значит, и теми, кому понадобилась его жизнь, он нарушал всегда. Придерживался иных законов, простых, общечеловеческих, в первую очередь подразумевающих порядочность по отношению к себе подобным. Необходимую, как он считал, даже проходимцу и мошеннику.

Теперь его пытались сделать негодяем, пытались те, кто сам-то в жизни не соблюдал ни одного закона, те, кто не имел ни морали, ни совести. Что произойдет через час или через минуту, он не знал. Зато точно знал, что ни поселившаяся в сердце решимость разомкнуть стальной круг облавы, ни закипавшая звериная ярость душу его не затронут. Кем-кем, а негодяем ему не стать никогда.

Народ в номере четыре один четыре подсобрался, что называется, с бору по сосенке. Колонию особого режима в Даугавпилсском тюремном замке только открыли, рецидивистов посвозили со всего Союза, преимущественно уроженцев Прибалтики и тех, кто угорел в этом регионе. Прежде почти никто из нас друг с другом не встречался, но опыт лагерной жизни позволил быстро разобраться, кто есть кто, определив каждому в коллективе единомучеников соответствующее положение.

К Витьке Горчакову сокамерники относились с уважением. Внешне он ничем особым не выделялся — худощавый тридцатипятилетний парень среднего роста и вполне обычной наружности, но ощущалась в его серых глазах какая-то скрытая сила и поразительное спокойствие, обладать которым может только человек, привыкший всегда быть в ладу с окружающим миром, а главное, с самим собой. Вообще-то он здорово напоминал аристократов прошлого, какими их обычно изображают в фильмах и книгах. По этой ли причине, а может, из-за фамилии, принадлежавшей древнему роду, к Витьке пристала кличка Князь. Причем мы его так окрестили, понятия не имея, что Князем Витьку дразнили с детства.

Я с ним сблизился как-то незаметно, никаких усилий для этого мы оба не прилагали. Дружеские отношения возникли сами по себе, а месяца через три мы стали уже не разлей вода, тут повлияло и родство душ, и одинаковый примерно уровень интеллекта. Да и саму жизнь мы воспринимали сходно, только подбирались к единой позиции с разных сторон. Я постигал хитрую науку мировосприятия, руководствуясь трудами западных философов. Князь с детства бредил Востоком и кладезью мудрости считал каких-то неведомых мне тибетских отшельников и китайских всезнаек вроде Конфуция. Но суть человеческая едина и на Западе, и на Востоке, поэтому после долгих ежедневных споров мы обнаружили, что пытаемся внушить друг другу одно и то же, разными, правда, словами. На том и угомонились, но в душе каждый из нас считал свой путь к знанию единственно верным, уже тут-то прийти к единому мнению было никак не возможно.