Жена сказала: Жалко, что ты не едешь А он сказал: Ну, может, приеду попозже И такси уехало.

Сейчас или никогда.

Я подошел к дому и постучался, но никто не ответил. Я решил, что он все-таки внутри, и обошел дом. В окнах первого этажа его не увидел и забрался на дерево. Он стоял в спальне, к окну спиной. Вышел из спальни в ванную. На туалетном столике три или четыре флакона из-под лекарств и бутылка «эвиана». Таблетки из флаконов грудой на столике — пара сотен, наверное.

Он вернулся в спальню с новым флаконом. Поборолся с крышечкой от детей, потом с ваткой, потом высыпал на столик еще пятьдесят таблеток. Налил воды в стакан и взял две таблетки. Засмеялся, отложил. Вытащил пачку сигарет и закурил. Потом вышел из спальни.

Я не разглядел, что за таблетки он собрался пить.

На каждом этаже под окнами по стене бежал такой узкий декоративный каменный карниз. Этажом выше было открыто окно, на крышу свисала ветка. Карниз всего в дюйм шириной, но раствор между кирпичами крошился, и я прикинул, что уцеплюсь. Взобрался по дереву, перелез по ветке, встал на карниз. И потихоньку двинулся к окну. В одном месте карниз зарос плющом, и я уже подумал, что придется вернуться, — ногу поставить некуда и никак не пробиться сквозь плющ к стене. Но подергал за этот плющ, и он оказался толстый и крепкий, и я вцепился в него и стал перебирать руками. Потом опять на карниз. Залез в окно. Вышел за дверь, сбежал по лестнице, даже не пытаясь потише. Не сразу нашел спальню — за одной дверью обнаружился кабинет, за другой чулан. Потом нашел. Он уже опять сидел в спальне. В руке стакан.

Я сказал: Вы что делаете?

Он ответил, не удивившись: А ты как думаешь?

Я сказал: Это парацетамол?

Он сказал: Нет.

Я сказал: По-моему, аспирин тоже не стоит.

Он сказал: Это не аспирин.

Я сказал: Тогда, наверное, ничего страшного.

Он засмеялся. Как будто удивился, что удивился. Он сказал: Ты кто?

Пути назад не было.

Я сказал

Я ваш сын.

Он сказал

Да ладно. Мой сын совсем не такой.

Я сказал

Я другой сын.

Он сказал

А, я понял.

Он сказал

Погоди, что-то не складывается. Когда я уезжал, мальчик был только один, я точно помню. Один мальчик, одна девочка. Ты же не станешь утверждать, что тебе пять лет. И кроме того, она бы мне сказала, если бы родила без меня.

Ясно было одно: сказать сейчас Вообще-то, я вам не сын — это гарантированно осложнить положение еще раз в сто. Я сказал: Не от вашей жены. Я сказал: Моя мать говорит, что вы отец. Может, ошиблась. Это было примерно 12 лет назад.

Он сказал

А, теперь понял.

Он допил и поставил стакан.

Сейчас неудачный момент, сказал он. Понимаешь, я не могу перестать об этом думать. Но не могу никому рассказать. Люди не хотят видеть. Я не хочу видеть, как они не хотят видеть. А они видят, что я не хочу видеть, как они не хотят видеть.

Он сказал

Мне и так приходится оберегать толпу народа. Я не могу брать лишних. Лучше уходи, прости.

Я сказал

Меня не надо оберегать.

Он сказал

То есть что? Можно об этом говорить? Чего ты хочешь.

Я сказал

Я хотел с вами повидаться.

Он сказал

Мы повидались, теперь уходи.

Я сказал, что уйду.

Он сказал

Ты знаешь, сколько мне лет? 37. Я бы мог прожить еще 40. Или 50. Люди до 100 доживают.

Он сказал

Я это вижу каждый день. И оно не уходит. Эти глаза видели, то есть были в одной комнате, то есть ты, может, смотрел «Лира» — когда ослепляют Глостера, люди морщатся. Как думаешь, каково смотреть на окровавленную глазницу, в которую ткнули пальцем? Он плакал другим глазом. Лир тебя потом не преследует, не является по ночам, а когда все по-настоящему, видишь это беспрерывно каждый день. Думаешь о другом, снова, снова и снова. Не в крови беда, а в том, что это сделал человек.

Он сказал

И надо что-то этому противопоставить. Если видел столько страшного, надо этому противопоставить что-то блистательно славное и прекрасное — не чтобы вновь обрести веру в человечество, уж не знаю, что это значит, а просто чтобы не тошнило.

Он сказал

Нечестно так поступать с семьей. Они хорошие. Ну то есть совершенно нормальные люди. Неплохие. Им нелегко пришлось, и они вели себя пристойно. Но не блистали. Да и с какой радости им блистать? Но меня тошнит.

Я сказал

А как же Рауль Валленберг?

Он сказал

Что?

Я сказал

Рауль Валленберг. Шведский консул в Будапеште, который раздавал евреям паспорта. Этот человек — гражданин Швеции.

Он сказал

Это которого американцы и шведы отдали русским, потому что, спасая 100 000 евреев, он еще в свободное время чуток шпионил на американцев и никто не хотел признавать? Он был хорош, но от одного этого тошнит

Я сказал

А как же Сегети?

И он сказал

Этот шарлатан?