Шрифт:
(магнитофонная запись)
Меня зовут Габриэла Сворович-Ольшевская, мне тридцать девять лет, семейное положение: вдова, профессия: педагог.
По словам Фрейда, мы никогда не бываем столь беззащитны перед лицом страдания, как тогда, когда любим… это подошло бы для нашей мамы Нины, так называла ее в детстве моя, старшая на четыре минуты, сестра. Назло маме, из-за того что она не разрешала обращаться к ней по имени. «Ах так, значит, будет мамой Ниной, и все тут», – решила сестра.
Так вот, мама Нина оказалась беззащитной перед лицом того, что случилось. В одночасье рухнули два столпа ее жизни: любовь к мужчине и дом, – собственно говоря, дом потеряли мы все, вся наша, состоящая из четырех человек, семья: мама, моя сестра Лиля, ее сын Пётрусь, ну и я…Нам было не больше восьми, и, сидя на ступеньках веранды, мы заключали сделку. Дело в том, что мне очень не нравилось мое имя, я даже ненавидела его всей душой. Полное имя – Габриэла, дома меня звали Гапа, а в школе Гапа-растяпа. Лилька согласилась стать Гапой за фотографию Януша Гайоса, то есть Янека из «Четырех танкистов» [3] , с его автографом, но, к сожалению, обмен именами не состоялся, потому что маму трудно было бы обмануть. Она единственная нас различала, хотя мы были абсолютно одинаковые, обе косоглазые, темноволосые, носили челку. Характеры только у нас разные. Когда я начинала упре-
кать ее за то, что она дала мне такое странное имя, мама мне коротко отвечала, что имя у меня оригинальное и красивое.
Может быть, для какой-нибудь писательницы вроде нее, но не для моих школьных друзей и подруг, они просто издевались надо мной.
Как известно, моя мама – писательница, и, сколько я себя помню, все крутилось вокруг одного: будет ли у нее вдохновение? От ее вдохновения зависело наше повседневное существование. И это было очень утомительно для всех домашних, а следует добавить, что с нами жил еще дедушка Александр Сворович, отец нашей мамы, который, сколько я себя помню, был очень старенький. Собственно говоря, это мы жили у него, потому что этот дом дедушка построил до Второй мировой войны для своей семьи – жены, то есть для нашей бабушки, и своих будущих детей. Тетя Зофья, вернее Зоха, потому что так мы обычно ее называем, старше нашей мамы на целых двадцать лет. Мама была поздним ребенком. «Выдалась нам дочка», – шутил порой дедуля. Сестры даже похожи друг на друга, только то, что у нашей мамы красиво, безобразит тетю Зоху: слишком крупный нос, блеклый цвет глаз и толстые икры. У нашей мамы действительно потрясающие ноги. Лилька считала, что все это пропадает зря, потому что долгое время на горизонте не просматривался ни один мужчина.
Ну, а тетя Зоха всегда ужасно любила верховодить. У нее-то действительно дела шли хорошо, был
частный стоматологический кабинет на Аллеях Ерозолимских [4] , на углу улицы Познаньской, и еще у нее вроде как было реноме. Об этом своем реноме она постоянно говорила, поэтому мы с Лилькой проверили в словаре и узнали, что это «слава, известность, репутация, спрос». От французского renommée. Лилька учила этот язык, я предпочитала английский. Мама позволила нам самим выбрать один западный язык, кроме обязательного в школе. И Лиля выбрала французский, потому что, по ее мнению, он был изящ ным. Она собиралась заниматься романской филологией, но, как часто бывает в жизни, закончила совсем другой институт и более важным языком для нее стал английский, который она прежде презирала.
Возвращаясь к теме нашего дома… Дедушка построил его в Брвинове, в дачном поселке под Варшавой, по проекту известного архитектора Марцони. Кто бы к нам ни приходил, принимался вслух расхваливать поразительные пропорции нашей виллы и вообще саму виллу. Я этих восторгов не разделяла, потому что наш дом попросту рассыпался, что было видно невооруженным глазом. У мамы не было денег на ремонт, дедушка получал скромную пенсию профессора университета, и лишь изредка за небольшие гонорары он писал рецензии на кандидатские диссертации. Мы еще учились в школе. Поэтому бедной маме приходилось тянуть все на себе. Увы, она такчасто это повторяла, и у нас с сестрой все переворачивалось внутри, когда она начинала жаловаться на свою судьбу. Лилька однажды посоветовала ей выйти замуж за богатого человека, и тогда ее муж отремонтирует нам дом. Но мама ответила на это: «Не будь нахалкой».
«Я только лишь практична, – огрызнулась моя сестра, – и уж наверняка устроюсь в жизни получше, чем ты».
На что мама ответила: «Посмотрим».
Как показала жизнь, в этом была большая доля правды. Уже в раннем детстве Лилька умела позаботиться о себе, я обычно лезла в самую лужу, а она, наоборот, обходила ее стороной, чтобы не намочить туфельки.
Кроме деда Своровича, мужчины в нашей жизни отсутствовали. Кажется, у тети Зохи был какой-то муж, но он очень быстро исчез, поэтому мы его не запомнили. Ничего также не было известно о нашем отце. Однажды Лиля, которая была посмелее, спросила у мамы, почему у других детей есть папа, а у нас нет. И мама ответила, что мы еще слишком маленькие, чтобы это понять, и она скажет, когда нам исполнится шестнадцать лет. Нам показалось, что ждать столько лет слишком долго, поэтому мы сами пытались выйти на его след. Но и дедушка, и тетка словно воды в рот набрали, а поиски писем в мамином столе и просмотр альбомов с фотографиями ничего не дали. Мы нашли какие-то фотокарточки школьных друзей мамы, а по-
том институтских, но ни на одного из них мы не были похожи.
«Может, это какой-нибудь иностранец, – ломала себе голову Лилька, – и поэтому он исчез».
«Может, он китаец или японец, потому что у нас раскосые глаза. Ты сама говорила, что мы без грима подходим на роль мадам Баттерфляй», – продолжила я развивать эту мысль.
Лилька постучала пальцем по лбу: «Ты говоришь мало, Гапуша, но уж как скажешь, то хоть стой, хоть падай».
Ну и вот, этот неизвестный нам отец присутствовал, однако, в нашей жизни в виде некоей загадки. Нам не оставалось ничего иного, как только ждать, когда мама выполнит свое обещание в день нашего шестнадцатилетия. И это произошло. Были два праздничных торта со свечками и задувание этих свечек. Явилась тетя Зоха с подарками, Лилька получила новую теннисную ракетку, а я – альбом о породах собак. Я как-то раз обмолвилась, что, может, стану ветеринаром, и тетя это запомнила. Ну и конечно, по случаю своего прихода тетя должна была сказать что-то неприятное. Она заглянула на кухне в хлебницу, так я называю контейнер для хранения хлеба, и заявила, что у нас вечно зря пропадает еда, как будто мы миллионерши, потом вынула несколько засохших булок и положила в свою сумку – для голубей, как сказала она. Лилька божится, что в детстве тетка хотела удалить ей совсем хороший зуб, чтобы сэкономить на пломбе. Не знаю, как там на самом деле бы-
ло, но Лилька не согласилась на это, и тете волей-неволей пришлось ей этот зуб вылечить, и она, конечно, утверждала, что зуб долго не простоит. С тех пор прошло немало лет, но моя сестра вроде бы не ходит щербатая.
А теперь самое важное. Вечер, мы – на кухне: мама, Лиля и я. Моем посуду после ужина. Болтаем о том о сем, и Лилька под конец заводит разговор: «Помнишь, что ты нам обещала?»
Мама посмотрела на нее: «Что такое?»
«А то, что, когда нам исполнится шестнадцать лет, ты наконец расскажешь нам об отце».
Мама сразу же погрустнела: «Разве теперь это имеет для вас какое-то значение?»
«Мы ждали! – ответила Лилька. – Ведь правда, Гапуша?»
Я утвердительно кивнула.
«Я была еще совсем молодая…»
«Знаем, знаем, тебе было девятнадцать лет, когда ты нас родила», – прервала ее Лилька.
«Собственно говоря, и он был не старше».
«А почему он нас не хотел?» – снова встряла Лилька.
«Потому что он о вас не знал».
И тут мама рассказала нам историю своей первой любви к парню по имени Якуб. Они встречались еще в юности и незадолго до окончания лицея начали сожительствовать, как выразилась мама. Конечно, они предполагали, что останутся вместе навсегда и произнесут сакраментальное: «Я не покину тебя до самой
смерти». Но сразу же после выпускных экзаменов Якуб был вынужден покинуть Польшу.
«Вынужден или захотел?» – уточнила Лилька.
«Вынужден, был шестьдесят восьмой год, и некоторые люди стали в Польше нежелательными».
«Какие люди?»
Мама помолчала минуту.
«Евреи».
Мы переглянулись с Лилькой, и у обеих, наверное, в глазах был один и тот же страх.
«Евреи? – спросила тихо моя сестра. – Этот Якуб был евреем?»
«Был поляком еврейского происхождения».
«И почему эти люди должны были уехать?»
«Это был политический вопрос, тогдашние власти хотели сколотить себе на этом капитал».
«На том, что какой-то восемнадцатилетний парень покинет Польшу? Это и был тот капитал? Ну, это несерьезно…» – И Лиля пожала плечами.
«Очень даже серьезно и навредило нашей стране».
И снова мы все втроем замолчали.
«И почему ты не поехала с этим Якубом, если вы так любили друг друга?» – спросила Лилька: она всегда была смелее меня и говорила за нас двоих.
«Не могла, – ответила мама. – Я проводила его на Гданьский вокзал [5] , потому что с этого вокзала уезжали целые семьи, которым было объявлено, что они уже не поляки. Он обещал, что напишет. Но не написал».
«Он обязательно бы написал, если бы ты сказала ему о нас», – с упреком в голосе воскликнула Лилька.
«Я тогда еще не знала, что беременна», – услышали мы.
Когда мы уже лежали в кроватях, я не без удовлетворения сказала:
«Вот видишь, я была права, пусть он не китаец, зато еврей».
«Ведь он был этим евреем только так, для видимости, идиотка, – ответила Лилька. – Ты не слышала, что нашего папу выгнали из Польши!»– Дело в том, пан комиссар, что я не могу короче. Вы сами сказали, что, когда речь идет о человеческой жизни, важна каждая, даже малейшая, деталь… «Только без крайностей», – подумал он.
(магнитофонная запись)
Этот разговор о нашем отце происходил так давно, словно в другой жизни.
Мы обе с Лилькой сейчас почти сорокалетние женщины, а я десять лет назад стала вдовой. Я не люблю так о себе думать, но в соответствии с законом именно так оно и есть. В соответствии с законом… Я возненавидела это определение, потому что в нашей жизни появился человек, который в соответствии с законом забрал у нас наш родной дом, и мы ничего с этим не могли поделать.
Я помню летний солнечный день, мы сидели с мамой на веранде, она прилепила листок подорожника
себе на нос и прикрыла глаза. Я наблюдала за ней украдкой. Она была такая красивая. Я знаю, что у нее бывали романы, но никогда ни одного из своих партнеров она не пригласила домой, не представила дочерям… Или же мне только так казалось, может, до Ежи Барана у нее никого не было, может, он появился в ее жизни, как запоздалый прохожий. В марте следующего года мама поехала в Германию собирать материалы для книги…– Это был март двухтысячного года, пан комиссар.
– Простите, а на каких годах мы остановились? – спросил он.
– На восьмидесятых…(магнитофонная запись)
Надо признаться, что в нашей семье встрясок хватало. Моя тетя по этому поводу выразилась так: «Все не в той очередности, как у нормальных людей…»
Весна тысяча девятьсот восемьдесят пятого. Я ее очень ждала. Обожала цветущие каштаны, но они тогда еще не зацвели, потому что, несмотря на май, было исключительно холодно. В нашем доме тоже повеяло холодом, и даже более того – подернулось льдом. Мама плакала, Лилька плакала, дедушка нервничал, потому что не понимал, что такое случилось. А случилось то, «что яблоко от яблони падает недалеко», как говорила тетя Зоха.
«Ладно бы уж Гапа-растяпа, – всхлипывала мама, – но как же ты, ты, Лиля?!»
«А ты?» – ответила моя сестра на это.
«Я… была старше тебя!»
В общем, уже понятно, в чем дело. Лилька была беременна. От одноклассника. Вина лежала не только на ней, но отчасти и на мне. Все наши подруги уже прошли через «это», только мы нет. У меня вообще не было парня, ну, может, я была немного влюблена в Гайоса [6] , но ведь это совсем не то. А Лилька ходила за ручку с одним типом. Он мне не нравился, потому что был высокий как жердь и с прыщами на лице. Но Лилька утверждала, что это юношеские угри и это пройдет.
В тот день дедушка поехал в гости к тете Зохе, а мама находилась в Оборах, в Доме творчества, собственно, в бывшем дворце графов Потулицких. Коммунистические власти отобрали у них это имение с прудами и прекрасным парком и подарили Союзу писателей, а Союз экспроприированную собственность принял. Лилька мне объяснила, что название дворца – бельведер происходит от французского: belle odeur , что значит «прекрасный воздух» [7] .
Ну и хата была свободна, в связи с чем сестра приказала мне испариться. Она поставила на окне цветок в горшке и предупредила, что можно вернуться, когда горшок с окна исчезнет. Но горшок стоял истоял, поэтому, когда начало темнеть, я решила войти в дом. Лилька была одна и в ужасном настроении. Она не хотела мне ничего рассказывать, и, только когда мы уже лежали в постели и свет был погашен, я услышала:
«Это неприятно и даже глупо…»
И уже больше об этом мы не говорили, хотя раньше она мне обещала, что расскажет все с подробностями. «Как это неприятно и даже глупо, – думала я, – тогда почему столько об этом говорят? И в жизни, и в литературе…»
Спустя какое-то время я заметила, что моя сестра ходит подавленная и даже иногда плачет, думая, что ее никто не видит, а у нас ведь была общая спальня. Я пыталась вызвать ее на разговор разок-другой, и в конце концов она призналась, что у нее задерживаются месячные.
«На сколько?» – спросила я.
«На три недели».
Мы договорились, что я навещу тетю Зоху – якобы затем, чтобы проверить состояние своих зубов, – и постараюсь узнать у нее, что надо в таких случаях делать. Я терпеть не могла таких посещений, потому что после Лилькиной истории с удалением здорового зуба боялась, что тетке что-нибудь подобное может снова прийти в голову.
А я не была такой бойкой на язык, как Лилька, и вряд ли смогла бы себя защитить. К счастью, тетя нашла у меня только одну маленькую дырочку в третьем верхнем зубе, которую тут же залатала.
«Послушай, тетя, – начала я, – у одной нашей школьной подруги возникла такая проблема: на три недели задерживаются месячные, и она не знает почему».
«Или гормональные нарушения, или она беременна, – заключила тетя. Затем она внимательно посмотрела на меня и спросила строго: – А может, эта проблема у тебя или у Лильки?»
«Ну, что ты, – ответила я быстро, – мы еще не встречаемся с мальчиками… И что же ей делать, нашей подруге?»
«Пусть идет к гинекологу».
«Она стесняется».
«Тогда пусть сдаст анализ мочи, проверят на мышах, беременная она или нет».
Меня ужасно опечалила эта «проверка на мышах», но я передала Лильке все слово в слово, что сказала тетка.
«Может быть, у тебя эта задержка из-за нервов», – закончила я с надеждой в голосе.
«Может быть, – повторила, как эхо, Лилька, – но ты отнесешь мочу в лабораторию».
«Я? Почему я?»
«Потому… в случае чего, скажешь, что это не твоя и что тебя попросили у входа отнести. И тот, кто просил, исчез».
«Но ты ведь тоже можешь что-нибудь такое сказать», – защищалась я.
«А если меня заставят сдать пробный анализ и все откроется?»
Вот тут-то я испугалась, но отнесла мочу. Мы назвали фамилию тети Зохи по мужу, потому что ничто другое не приходило в голову, и сильно убавили ей лет. Результат повергнул в отчаяние нас обеих. Был положительный.
«Мы должны сказать маме», – заявила я.
«Ты сошла с ума!» – заорала на меня Лилька.«Мама ведь нас не убьет».
Лильке понадобилось несколько дней для принятия решения. Мама снова была в Оборах, ей надо было срочно сдать какую-то работу, поэтому мы взяли такси. Старая помятая «Лада» обогнула газон и остановилась у флигеля, где мама обычно занимала комнату на втором этаже. Она увидела нас в окно, спустилась вниз и заплатила за такси.
«Что у вас за важные дела, чтобы ехать сюда на такси? – пожурила нас она. – Есть телефон, и дешевле стоит».
«Это не телефонный разговор», – сказала я. Мы с сестрой поменялись ролями: теперь я отвечала за двоих.
Маму это, должно быть, поразило, потому что она заволновалась:
«Что-нибудь в школе? Лилька опять что-нибудь выкинула?»
Я протянула ей результат анализа. Мама так побледнела, что я испугалась, как бы она не хлопнулась в обморок.
«Чей это анализ? Наверное, уж не тети Зоси?»
«Лилькин», – ответила я, а моя сестра повесила голову.
Мама молчала долго.
«Когда я хотела открыто поговорить с вами что и как, вы заявили, что не собираетесь начинать сексуальную жизнь до окончания школы».