«Так мы и не собирались. Мы хотели только попробовать, что это такое», – промямлила я.

Мама посмотрела на меня:

«Как, и ты тоже?»

«Нет, я – нет. Лилька должна была мне рассказать».

«Лиля должна была тебе рассказать! Только какой будет конец у этой истории! А я вам так доверяла!»

А потом, в Брвинове, за закрытой дверью, тетя Зоха так кричала, что было слышно на улице.

– Ты доверяла им, шестнадцатилетним девчонкам! Да ведь это еще глупые козы… Они неделями оставались одни, вот и получай!

– Я не на балы ходила, а тяжело работала, – оправдывалась мама.

– Надо было взять домработницу. Кто-то из взрослых должен быть дома.

– Был ведь папа.

– Наш папочка витает в облаках уже восемьдесят три года, разве ты не знаешь об этом? Все в своих руках держала мать, без нее он ходил бы в двух разных ботинках: в одном – черном, другом – коричневом. Но здесь надо быстро действовать, я найду врача. Ждать нечего. На счету каждый день.

Мама сказала что-то так тихо, что мы не услышали. А тетка продолжала метать громы и молнии:

– Конечно, я это имею в виду, это единственный выход. Ты понимаешь, что значит для такой девочки ходить с животом, а потом рожать?! Она ведь сама еще ребенок.

– Но это такой удар, это может ранить ее на всю жизнь, – защищалась мама.

– Другого выхода нет. – Тетка была неумолима.

Лилька смотрела на меня в испуге.

– Какого выхода? – спросила она.

– Не знаю, – шепотом ответила я, хотя, пожалуй, догадывалась, о чем говорят мама и тетя.

Лилька тоже, наверное, догадывалась, только не хотела в этом признаться.

И тут мы услышали дедушкин голос:

– Перестаньте орать, барабанные перепонки скоро лопнут. Лиля родит мне правнука.

Дочь Нины С. насупилась:

– Но ведь это связано с делом, это факты, которые как дорожные вехи отмечают жизненный путь нашей мамы…

И комиссару Зацепке не оставалось ничего иного, как только с ней согласиться.

(магнитофонная запись)

Мама лежала на диване, и ее невозможно было уговорить встать и начать нормально жить. Это состояние продолжалось уже много месяцев.

«Плохо, боюсь, что все хуже, – говорила я по телефону сестре, которая живет в Лондоне. – Ты должна приехать».

«Не могу сейчас, страшный завал на работе», – оправдывалась она.

«Ты нужна здесь!»

«Знаю, я что-нибудь придумаю. Дай мне маму».

«Она не захочет говорить».

«Попробуй».

«Мы уже пробовали», – ответила я сердито.

«Ну, может быть, мне наконец удастся, пойми, это не моя прихоть, здесь выкладываешься полностью, и никого не интересует, что чья-то мать переживает разочарование в любви».

«Разочарование в любви! Она просто уходит, я вижу, как со дня на день она тает».

«Ну так сделай что-нибудь, ты же там, рядом!» – нервничала Лилька.

«Что мне сделать?»

«Не знаю, купи пистолет и застрели того типа… либо я приеду и пущу пулю ему в лоб».

«Не шути, Лилька!»

«Я вовсе не шучу, после того, что он сделал с нашей мамой и нами всеми, он недостоин жить».

– Моя сестра? Она, несомненно, шутила, я знаю ее так же хорошо, как саму себя, и уверена, что она не сумеет обидеть даже муху… Я тогда кричала в телефонную трубку: «Какое мне дело до него, меня волнует моя мама, я опасаюсь за нее». – «Мама Нина из крепкого матери-

ала», – ответила моя сестра; впервые с тех пор, как мы выросли, она употребила это выражение. Но, кажется, я слишком забежала вперед…

– Похоже, да, – тяжело вздохнул комиссар.

(магнитофонная запись)

Много всего произошло в нашем доме с тех достопамятных семейных дебатов за закрытой дверью. Верх одержал дедушка, и было принято решение, что Лилька станет несовершеннолетней матерью. Это решение, как лавина, потянуло за собой другие. Лильку перевели в вечернюю школу, и я теперь сидела на одной парте с девочкой, которую я очень не любила, и, по-видимому, взаимно, потому что у меня постоянно что-то пропадало на переменках, а потом находилось, например, в мусорной корзине. Но это пустяки в сравнении с другими превратностями судьбы. Лильку исключили из харцеров [8] , а потому и я, в знак солидарности, оттуда ушла. Наша вожатая, правда, уговаривала меня этого не делать.

«Не ударяйся в амбиции, Габи, – убеждала она, – ты хорошая харцерка, а твоя сестра не может быть с нами. Ты видела когда-нибудь харцерку с животом?»

И все-таки я ушла. Мы с Лилькой вступили в зухи [9] , когда нам было по девять лет. Дедуля был не в

восторге от этого, говорил, что нынешнее «красное» харцерское движение с настоящим имеет мало общего. Но мы гордились своей харцерской формой и зачитывались книгой Александра Каминьского «Камни на окоп» [10] . Лилька обожала Зоську, потому что он был очень красивый, мне же остался Рыжий, небольшой, веснушчатый, но зато отличный парень. Так же, как и наши кумиры, мы хотели участвовать в опасных операциях, поэтому, как только ввели военное положение [11] , с несколькими подругами мы отправились ночью в Варшаву, взяв с собой ведерко красной краски, и намазали Феликсу Дзержинскому руки на памятнике на площади, носящей его имя. Действовал тогда комендантский час, но даже если бы его не было, нас бы все равно загребли, потому что двенадцатилетние девочки не должны, наверное, шататься где попало по ночам. Мы все, как одна, очутились в детской комнате милиции, и родители за нами туда приехали. За мной и за Лилькой явилась мама. Она получила строгий выговор от мили-

цейского психолога. Он предостерег, что еще одна такая выходка – и нас ждет исправительная колония. Они могли бы нас сразу туда упрятать, если бы не здравомыслие коменданта отделения, который заключил:

«У детей дерьмом забита голова, и сажать, пожалуй, надо родителей».

«Вероятно, этим все и кончится, – сказала мама на обратном пути, – я буду отдуваться в тюрьме за то, что у меня такие безголовые дочери».

«Люди уже сидят в тюрьмах, их интернируют, лишают свободы передвижения, – огрызнулась Лилька, – а ты продолжаешь писать для телевидения, хотя твои коллеги его бойкотируют».

«Пишу, потому что у меня нет выхода. Я зарабатываю для вас на хлеб с маслом».

«Я бы предпочла питаться сухарями, но не стыдиться тебя», – выпалила моя сестра.

«Пусть каждый стыдится себя», – ответила на это мама, и уже до самого дома мы ехали в молчании.

Потом Лильке было совестно, когда милиция обнаружила у нас в подвале тайную типографию и арестовала издателей. Дедушку пощадили, потому что он был очень старенький. Нас, как несовершеннолетних, тоже не тронули. Но маму вывели в наручниках, толкали ее, обходились грубо. Лиля вдруг вырвалась из рук присматривающей за нами сотрудницы милиции, подбежала к маме и, целуя ей руки, крикнула:

«Мамочка, прости меня!»

Мама велела ей успокоиться.

«Сообщи тете Зохе, – сказала она, – и позаботься о дедушке и Габи – она психологически слабее тебя».

Я очень огорчилась, что мама так обо мне думает. Но она, наверное, была права, потому что, когда маму и ее коллег загрузили в милицейский фургон и этот фургон уехал, у меня началась страшная истерика. Меня невозможно было привести в чувство. В конце концов Лилька ударила меня по лицу.

«Почему ты меня бьешь?» – спросила я удивленно.

«Потому что ты создаешь проблемы, – жестко ответила она, – а у нас их и без тебя по горло».

Шел тысяча девятьсот восемьдесят третий год, нам было тогда по четырнадцать лет, и нам предстояли экзамены в лицей. Как знать, возможно, то, что наша мама сидела в тюрьме, помогло нам попасть в один из лучших лицеев в Варшаве, несмотря на очень слабые результаты по математике – и мои, и Лилькины.

«Разве не лучше было бы сдавать здесь, на месте? – выразила недоумение тетя Зоха. – Вам изо дня в день придется ездить на электричке в Варшаву, а потом еще две пересадки, на трамвай и на автобус. Во сколько надо встать, чтобы успеть к восьми, в пять утра?»

«В шесть, тетя», – сладким голосом пропела Лилька.

Это была ее идея – подать документы в лицей, в котором когда-то учился кумир Лильки, я же в ду-

ше была согласна с тетей. Моя сестра считала, что, если хочешь чего-то добиться в жизни, надо сразу высоко поднять планку. Однако ей не дано было вый ти в финал, и падение оказалось болезненным не только для нее, но и для всей семьи. Лилю, несмотря на ее дерзкий характер, очень любили в школе, и у нашей классной руководительницы слезы стояли в глазах, когда сестра уходила оттуда в вечернюю школу. Во время моих выпускных экзаменов она появилась возле школы со своим сынишкой Пётрусем в слинге-«кенгуру» на груди. Такие переноски были еще новинкой. Привезла ее из-за границы тетя Зоха, которая была просто без ума от Лилькиного сынишки. Он получал от нее все, что только можно было купить на чеки в «Певексе» [12] . Тетка при виде его вся сияла, чего нельзя было сказать о Пётрусе, который, завидев ее, тут же кривил губки, готовый расплакаться.

«Потому что ты очень громко говоришь, – объясняла мама жалующейся тетке, – маленькие дети этого не любят».

Надо признаться, тетя вела себя даже очень достойно, когда мама сидела в тюрьме. Она навещала нас очень часто, привозила продукты, поддерживала материально и, что самое главное, прикладывала все усилия, чтобы вытащить маму из кутузки. И ее рено-

ме, над которым мы с Лилькой так потешались, пришлось тут весьма кстати, потому что у тети лечили зубы высокопоставленные государственные чины, даже сам генерал Кищак [13] . Именно благодаря ему мама вернулась домой, не отсидев и полугода.

– Разумеется, мы старались как-то маме помочь, у меня с собой есть имейл, который моя сестра прислала из Лондона.

– Конечно, я прочитала это письмо маме, пан комиссар, но с ее стороны не последовало никакой реакции. Я сказала об этом сестре, когда та позвонила вечером. Лилька считала, что это лекарства так отупляют маму, и предложила поменять их или на какое-то время отменить. Но мама уже много месяцев ничего не принимала. Она просто не хотела жить…

(магнитофонная запись)

Мой племянник Пётрусь появился на свет в январе тысяча девятьсот восемьдесят шестого года и, как недоношенный ребенок, несколько недель провел в инкубаторе. Лиля вернулась домой. И мне снова надо было привыкать к перемене во внешнем облике моей сестры. У нас обеих были проблемы с ее довольно быстро растущим животом. Лилька не воспринимала свое материнство как нечто приятное. Этот живот был чем-то чуждым для нее, приводил ее в ужас, а когда она впервые ощутила движения ребенка, то расплакалась.

«Почему он меня толкает?» – спросила она голосом маленькой обиженной девочки.

Мы обнялись тогда, крепко прижались друг к другу, и теперь малыш толкал нас обеих; я с радостью ощущала эти движения, для меня они были условным знаком, который подавал нам еще не родившийся ребенок, а для моей сестры это значило только одно – отказ от беззаботной жизни.

Мама с беспокойством наблюдала за поведением своей беременной дочери. Как-то раз я даже подслушала ее разговор с дедушкой.

«Не знаю, папа, может, Зося была права. Лиля так тяжело это переносит».

«Нет, не была права, – ответил он. – Именно принимая во внимание Лилькин характер…»

Это были слова человека, многое повидавшего в жизни. Дед был философом, ученым-этиком, и воспринимал мир немного иначе, чем обычные люди. Он был также агностиком, и вопрос появления на свет ребенка не рассматривал сквозь призму религии. Но мне в голову пришла такая мысль, что дедушка нас с Лилькой путает, как путал свои ботинки, я была тем коричневым, а Лиля – черным. И возможно, лучше ей было бы без ребенка. Он связывал ей руки. Она только и ждала, как бы удрать из дому. Пётрусем занимались по очереди то я, то его молодая бабушка, которой было всего тридцать шесть лет. Мой племянник с самого начала питался только искусственными смесями, и, должно быть, поэтому не установилась тесная связь между сыном и его мамой.

Однажды я застала дедулю спящим в кресле с открытой книгой и очками на носу. Я подошла к нему на цыпочках, чтобы снять c него очки, и тут только до меня дошло, что дедушка не дышит.

Похоронили его в семейном склепе в Брвинове, рядом с бабушкой, которую мы не знали: она скончалась задолго до нашего рождения. Похороны, по желанию деда, были светские, без священника. Пришли толпы людей, чтобы с ним попрощаться, по большей части его студенты. Но во время похорон произошел

ужасный инцидент. Какая-то набожная идиотка плюнула в сторону гроба и сказала:

«Таких вот надо хоронить под забором, а не на освященном месте!»

И тогда моя сестра Лилька набросилась на нее с кулаками.

После смерти дедушки, который не оставил завещания, дочери должны были произвести раздел имущества. Ну и начались проблемы, потому что предстояло разделить более чем двухсотметровую квартиру в довоенном каменном доме в центре Варшавы и виллу в Брвинове. Тетя предложила сохранить status quo : она останется в квартире, где у нее был свой кабинет, а мы получим виллу. Мама в общем-то была не против, но Лилька, которая училась в институте в Варшаве и была вымотана дорогой, доказывала, что стоимость квартиры намного выше стоимости полуразрушенного дома в провинции и что тетя должна компенсировать нам разницу, купив однокомнатную квартиру, но та не соглашалась на это. Дело дошло уже почти до суда, но Лилька в конце концов уступила. Тетя между тем решила – по своей доброй воле и без всякого принуждения – отремонтировать крышу брвиновского дома, что вылетало в весьма круглую сумму.

Возможно, семейному согласию немного способствовали национальные соглашения. Как раз закончились заседания «круглого стола», где было решено, что премьер будет наш (то есть народа), а прези-

дент – их (то есть коммунистов) [14] . Им должен был стать генерал Ярузельский, что крайне возмутило маму, но Лилька, обычно очень радикальная в своих суждениях, удивила нас всех замечанием:

«А что, ты бы хотела, чтобы пролилась кровь?»

– После того как она рассталась с Ежи Бараном? Вплоть до ареста мама жила в квартире в Старом городе, на улице Фрета… Вернее, не сразу, потому что прежде там находилась юридическая консультация, и Ежи Баран, съезжая, оставил полную разруху. Квартира нуждалась в капитальном ремонте… И пока он шел, мама была у меня, в Подкове… Возвращаясь с работы, я заставала ее в том же самом положении, она лежала скорчившись на кровати. Я садилась напротив нее в кресло, и мы обе молчали. По вечерам я разговаривала по телефону с сестрой. Звала ее приехать: «Ты должна мне помочь, я уже не справляюсь. Выбирай – или карьера, или мать!»