— Ни на кого я бы не работала с таким удовольствием, как на тебя. Что же касается твоих расценок, то они куда выше, чем те, которые мне могли платить в любом другом месте. Но до меня дошли слухи, что тебя посещает богатый покровитель. Все знают, что он был в вашем доме после смерти твоих родителей и тебя часто видели вместе с ним в коляске. А что, если он запретит тебе работать? Ведь я тогда окажусь совершенно без средств к существованию, потому что, когда начну работать на тебя, все мои прежние связи будут оборваны. — Она покраснела от смущения. — Прости, что я так говорю о твоих интимных делах, ведь ты сделала мне очень щедрое предложение, но пойми: несмотря на все перемены, Версаль так и остался деревней, и сплетни и слухи распространяются тут так же, как и раньше.

Маргариту ошеломило то, что, как оказалось, ее отношения с Огюстеном больше не оставались тайной. Но, с другой стороны, Люсиль высказала ей то, о чем она уже не раз думала.

— В том, что ты услышала, есть доля правды. И все же свою судьбу решаю я сама. Я никогда не смогу вести жизнь придворной дамы. Это подходит для знати, но не для меня.

Люсиль прервала ее:

— Мадам де Ментенон не принадлежит к ним. Она была всего лишь кормилицей и воспитательницей незаконнорожденных детей Атенаис де Монтеспан и короля, пока тот не проникся к ней симпатией.

— Да, так говорят. Но она всегда вращалась в высшем свете и к тому же является вдовой знаменитого поэта. Ее положение и мое — это разные вещи. Я ведь не могу, как эта дама, вместе с двором переезжать из дворца в дворец и проводить время в развлечениях, когда Огюстену придется ехать посланником куда-нибудь заграницу. — Встав со стула, на котором сидела, Маргарита оперлась обеими руками о стол и устремила на Люсиль напряженный взгляд. Та прервала работу: рука, державшая кисточку, повисла в воздухе, а на лице появилось недоуменное выражение. — Всегда, насколько я себя помню, мне приходилось работать, не покладая рук, и я не могу сидеть без дела в ожидании его возвращения. Я поставила цель: иметь во дворце лоток, а в городе открыть мастерскую и магазин. Моя мать потеряла здоровье, работая на жалкое подаяние, точно так же, как работаешь сейчас ты и сотни других женщин, подобных тебе. Я могла бы предложить им хорошо оплачиваемую работу, как только мне удастся развернуться. Давай попытаем счастья вместе, Люсиль! Ты не пожалеешь об этом, обещаю!

Люсиль положила кисточку на стол и с задумчивым видом откинулась на спинку стула.

— Я согласна! — объявила она наконец. — За неделю управлюсь с этим заказом и со следующего понедельника начну работать на тебя.

У Маргариты вырвался вздох облегчения. Ей удалось преодолеть еще одну ступень на пути воплощения своих честолюбивых замыслов, и о такой помощнице, как Люсиль Солон, можно было только мечтать.

Вернувшись домой, она обнаружила записку от мадам Дрюо, в которой говорилось, что готовое платье будет доставлено ей в день празднества.

Шато Сатори было уже полностью обставлено, и Огюстен переехал туда. Некоторые документы, ранее хранившиеся в Мануаре, теперь перешли в его владение. В них были занесены сведения о многочисленных случаях несправедливого или даже жестокого обращения с собратьями по вере — гугенотами, которые ему удалось узнать. Он расследовал все, что мог, и апеллировал к королю, пытаясь обратить его внимание на вопиющие факты религиозных притеснений со стороны католической церкви и официальных властей. Постепенно знакомясь со многими единомышленниками, Огюстен создал по всей Франции своеобразную сеть по сбору информации. Он изобрел тайный шифр для переписки и срочных сообщений, ибо у секретной службы Людовика везде были глаза и уши. Гугеноты часто приходили к нему посоветоваться и рассматривали его как защитника своих интересов при дворе. С помощью этих представителей протестантских общин Огюстен основал убежища, где находили временный приют те, кому грозила смертельная опасность.

Случилось так, что однажды утром он имел аудиенцию у короля; она касалась отношений с гугенотами. На юге Франции, в одной из провинций, начались преследования молодых гугенотов, которых приговаривали к различным срокам каторги по таким пустяковым обвинениям, как появление в пьяном виде на улице и нарушение тишины, выразившееся в распевании песен. Все эти проявления необузданного темперамента были характерны для молодежи любой национальности и вероисповедания, но собратьев Огюстена посылали гребцами на галеры, что было равносильно смертному приговору, поскольку в тех ужасающих условиях выживали только сильнейшие. Кандалов с них не снимали ни днем, ни ночью. Огюстен стал горячо протестовать против подобного отношения, едва вошел в кабинет короля.

— Галерам нужны гребцы, — ответил Людовик. — Их скамьи всегда заполнялись осужденными за тяжкие преступления.

— Но эти люди не преступники, сир. За те же самые прегрешения католикам только прочитывают нотацию, штрафуют или заключают на ночь в камеру, чтобы охладить их пыл. Гугеноты подвергаются преследованию по религиозным причинам. Чтобы не допустить такого положения дел, и был в свое время принят Нантский эдикт, который все более превращается в никчемную бумажку.

Людовик был уже в курсе всех последних событий, и совесть его была явно нечиста. К тому же он не любил оказываться в такой ситуации, когда ему чуть ли не бросали вызов. В конце концов он решил, что существует лишь один верный способ заставить Огюстена замолчать: необходимо было прибегнуть к завуалированной угрозе.

— Так, может быть, Нантский эдикт уже устарел и его следует пересмотреть?

— Сир?

Увидев, что его взбешенный придворный уже готовился опровергнуть данную точку зрения вместо того, чтобы покорно проглотить угрозу и умолкнуть, король тут же поднял руку:

— Не тревожься! Я просто хотел указать на то, что если в этом законе существуют какие-то лазейки, их следует закрыть. Все случаи, на которые ты обратил мое внимание, будут тщательно расследованы. — Он встал, обозначая тем самым конец аудиенции и взглянул на часы. — Пойдемте, мсье Руссо. Пора осмотреть новую скульптуру, которую должны были установить у Тапи-Верт. Отбросьте в сторону ваши тревоги. Нас ждут сиянье солнца и новые творения искусства.