– Готовьте руку, – распорядился фельдшер.

Санитары, видимо, проходили особую дрессировку и очень ловко закатали задержанному рукав выше локтя. Запах спирта наполнил кабинет. Игорь Леонидович, как человек не пьющий, спирта не жалел и обработал руку проспиртованной ваткой со старанием. Гортан, не знающий, что с ним произойдет, но не имеющий возможности сопротивляться, нервно подрагивал и часто моргал. Но игла фельдшера вену нашла сразу и ввела препарат безболезненно, хотя сам задержанный с мукой на лице следил за этой иглой и медленно опорожняющимся шприцем, и со стороны могло показаться, что ему очень больно.

– Скоро? – спросил майор Лохматый.

– Как обычно. Три минуты максимум на раскачку, потом его понесет…

– Главное, чтобы не пронесло, – поморщился старший лейтенант. – Не люблю в кабинете такие запахи. Однажды бича одного допрашивали, ох и пахло от него. Неделю в кабинет заходить было противно…

– Такой эффект возможен, – неожиданно согласился фельдшер, – но он, как правило, случается через несколько часов после завершения действия скополамина. Жутчайшая диарея. Приходится принимать меры против обезвоживания организма. Но я прослежу, чтобы с ним ничего не случилось. Мне тоже лишние разбирательства ни к чему…

Гортан оказался слаб, скополамин начал действовать на него уже через минуту. И вылилось это в громкие и долгие матерные тирады. Из тех редких слов, что проскальзывали между матюками, можно было составить и предложение, общий смысл которого сводился к следующему:

– Справились, сволочье поганое. По одному никто бы из вас не рискнул со мной связаться. Я и не таких ломал. Привязали к креслу и радуетесь. Раз привязали, значит, боитесь. И правильно. Меня все должны бояться. Мне все равно, что за человек передо мной. Любого завалить могу. Хоть первого вора в стране, хоть президента. И никто меня не поймает. Я – хитрый и умный. А вы – дурачье и сволочье.

– Все, поехал, – напомнил Лаврушкин. – Подруливайте, товарищ майор. И вы, товарищ старший лейтенант, помогайте. Вдвоем лучше сообразите… Темп нужен. У вас максимум пятнадцать минут. Потом поздно будет.

Лохматый включил камеру видеозаписи. Эта запись не могла быть официальным документом для предъявления обвинения, но для напоминания самому задержанному о том, что он сказал, вполне годится. И еще такие записи обычно используются как инструмент давления. Пообещаешь человеку, что его подельникам покажешь, как он их сдавал, он сразу сговорчивее становится.

– Да тебе самого простого дела доверить нельзя, – начал майор, – на любом попадешься. Пару рваных калош сопрешь и сразу сядешь. Козел ты и неудачник…

– Я – козел? Я – неудачник? Фильтруй базар, рыло тухлое, за слова отвечать придется. Козлом никогда не был. А уж про мою удачливость не тебе судить. Меня ни разу еще к стенке не прижали. Что ни делал, все по уму было.

– А тут завалился. На таком пустяке! С пистолет-пулеметом не сумел несколько человек положить наглушняк. Вот потому тебя и повязали.

Видно было, что задержанный борется с действием препарата, хотя полностью себя и свои слова контролировать уже не мог. И чем дальше, тем слова произносились быстрее, тем больше информации выдавал Гортан. Сам он, конечно, в этом был не виноват. Действовал препарат, возбуждающий в голове участки мозга, отвечающие за болтливость, а, попутно, и за хвастливость, за гордыню. И потому лучшим способом при подобном допросе считалась провокация и нелепые на первый взгляд обвинения. Допрашиваемый старался себя представить в выгодном, с его точки зрения, свете и пробалтывался даже о том, о чем никогда бы не проболтался в нормальном состоянии.

– Врешь… Я всех наглушняк валил, никогда свидетелей не оставлял. Меня некому было сдать, кроме одного человека. Или даже троих. Но, чтобы они сдали, их самих сначала повязать надо.

– Это вопрос времени. Но тебя они сдали, чтобы с тобой золотом не делиться. Ты вместе с Волохой – отработанный материал. Тобой воспользовались и выбросили.

– Опять врешь… Я сам им золото отдал. Оно им принадлежит. Я только долг отработал.

– И сколько, интересно, ты был должен Джо? – вдруг небрежно спросил старший лейтенант Супротивников. – Если всю сумму разделить на четыре, за каждого убитого, сколько у нас человеческая жизнь, получается, стоит-то? – Он умышленно относил к убитым бульдозериста Василича, чтобы не вызвать на него охоту еще и с другой стороны.

– Ни у нас, ни у вас человеческая жизнь ничего не стоит, – медленно, стараясь показаться мудрым философом, ответил Гортан. – Стоить может только работа. Джо я ничего не должен. Его дядя вызвал, чтобы с меня отработку потребовать. Когда Джо в прошлый раз приезжал, он в Находке меня крышевал от чечен. Я тогда трех чеченцев завалил. Говорю же, что для меня нет авторитетов, кто мне не понравится, может гроб заказывать. Джо прикрыл меня, он авторитетный, специально приехал по просьбе дяди. Теперь я должен быть отработать, и он во второй раз приехал.