Под комментарии блюстителя нравственности с крыши, Монах неспешно бредёт к нам, время от времени оборачиваясь на неистовствующего Плохиша, тихо улыбаясь.

Подойдя, но, так и не решив, что делать с улыбкой, Монах оставил ее на лице.

Пиво славно улеглось, создав во взаимодействии с водкой и килькой ощущение тепла и нежного задора.

–  Монах, ты любишь женщин?
– спрашиваю я.

–  Егор, тебя заклинило?
– спрашивает Скворец.

–  Ладно, на себя посмотри, - огрызаюсь я.
– Ну, любишь, Монах?

–  Я люблю свою жену, - отвечает он.

–  Так ты не женат!
– я откупориваю, сладко чмокнувшую и пустившую дымок, банку с пивом и подаю ему.

–  Егор, я не пью, - улыбается Монах.

Как хорошо он улыбается, морща лоб, как озадаченное дитё. Я и не замечал раньше. И даже кадык куда-то исчезает.

–  Какое это имеет значение… - серьёзно говорит Монах, отвечая на мой возглас.

–  А какая она, твоя жена?
– интересуюсь.

Скворец морщится на заходящее солнце, кажется, не слыша нас.

–  Моя жена живет со мной единой плотью и единым разумом.

И тут у меня что-то гадко ёкает внутри.

–  А если она до тебя жила с кем-то единой плотью? Тогда как?

–  У меня другая жена. Моя жена живет единой плотью только со мной.

–  Это тебя Бог этому научил?

–  Я не знаю, почему ты раздражаешься… - отвечает Монах.
– Девство красит молодую женщину, воздержанность - зрелую.

–  А празднословие красит мужчину?
– спрашиваю я.

Монах мгновенье молчит, потом я вижу, как у него появляется кадык, ощетинившийся тремя волосками.

–  Ты сам меня позвал, - говорит Монах.

Я отворачиваюсь. Монах встаёт и уходит.

–  Чего он обиделся?
– открывает удивленные, чуть заспанные глаза Саня.

–  Пойдём. Пацаны чего-то гоношатся, - говорю я вместо ответа, видя и слыша суету в школе.

–  Чего стряслось?
– спрашиваю у Шеи, зайдя в «почивальню».

–  Трое солдатиков с заводской комендатуры пропали. Взяли грузовик и укатили за водкой. С утра их нет.

–  И чего?

–  Парни поедут их искать. Поедешь?

–  Конечно, поеду, - отвечаю искренне.

Вскидываю руку, сгибая ее в локте - почти рефлекторное движение, благодаря которому камуфляж чуть съезжает с запястья, открывая часы. Половина восьмого вечера. Самое время для поездок.

В «почивальне» вижу одетых Язву, Кизю, Андрюху-Коня, Тельмана, Астахова, хмуро-сосредоточенных.

Плюхаюсь на кровать Скворца.

–  Ямщи-ик… не гони… ло-ша-дей!
– пою я, глядя на Андрюху-Коня.

Конь, до сей поры поправлявший, по словам Язвы, сбрую - а верней, разгрузку, вдруг целенаправленно идёт ко мне.

–  Где выпил?
– спрашивает он.

Я смотрю на Андрюху ласковыми глазами.

–  Поварёнок налил?
– наклонясь ко мне, спрашивает он.

Не дождавшись ответа, Конь выходит из «почивальни».

Спустя пять минут, возвращается - и по вздутым карманам я догадываюсь, что он выцыганил у Плохиша два пузыря.

Андрюха-Конь садится рядом со мной.

–  Может, мы до утра будем их искать, - говорит он.
– Надо же как-то расслабится.

–  Кильку возьми… - говорю я.

–  А чего не едем?
– спрашиваю я громко у Тельмана.

–  Уже едем, - говорит он.
– Чёрную метку ждали.

–  А его-то куда несёт?

Никто не отвечает.

–  Все готовы? Конь? Тельман? Сорок пять?
– спрашивает Язва.

Язва придумал Женьке Кизякову новое прозвище: «Кизя - сорок пять» или просто - «сорок пять», - за тот расстрел.

На улице стоят два подогнанных к школе «козелка». Вася Лебедев, чему-то ухмыляясь, смотрит на нас. Лезем к нему в вечно душную машину, Кизя, Астахов, я… Строгий, появляется Андрей Георгиевич, следом шагает раздраженный Куцый.

–  Мы другого времени не можем найти, чтобы их искать?
– спрашивает он зло. По голосу Куцего слышно, что разговор начался раньше, ещё в здании.

Чёрная метка молчит, но не отстраненно, не презрительно - молчанием давая понять, что согласен с Семёнычем, но повлиять на сложившиеся обстоятельства никак не может и не хочет.

Вася Лебедев смотрит на Семёныча, выдерживает паузу, чтобы не заводить машину пока Куцый не выговорился. Куцый злобно плюет и отворачивается. Вася поворачивает ключ, мотор с ходу начинает урчать.